Зодчие
Шрифт:
Андрюша увидел себя на полатях, на куче мягкой рухляди. Над ним навис потолок, блестевший от многолетней копоти, точно покрытый черным лаком. До болезни мальчик любил выцарапывать на потолке узоры острой лучинкой. Теперь узоры чуть виднелись под наросшей пленкой свежей копоти, и Андрюша понял, как долго он хворал.
– Мамка… – Андрюшин голос прозвучал тихо, прерывисто.
– Родненький! Кровинушка моя! Опамятовался!.. – Афимья быстро влезла на полати и со счастливыми слезами приникла к сыну. – А мы уж не чаяли тебя живым видеть… Вот-то отец обрадуется!
– Мамка, а ноне какой день?
– Суббота, сынок, суббота ноне. Ох, много мы суббот
– Тятька с работы не вернулся?
– Нету, да, гляди, вот-вот придет. Уж и обрадуется!..
Илья пришел поздно, когда в светце горела лучина, и сразу наполнил избу шумом, движением, раскатами сильного голоса. Узнав, что сын очнулся и разговаривает, Илья выразил радость по-своему: схватил Андрюшу с полатей, закружил на руках над головой, весело загрохотал:
– Ожил, сокол! Ничего, наша порода крепкая! Как, Андрюшка, скоро на охоту пойдем?
– По мне – хоть завтрашний день, тятя! – бодрясь, ответил мальчик.
Мать вздохнула:
– Угомону на тебя нет, Илья! Ребенок, сказать, из гроба встал, а ты опять…
Плотник, бережно подсаживая Андрюшу на полати, успокоительно промолвил:
– Да ведь мы, мать, по-шутейному. Куда парню в лес, он и на ногах стоять не может!
Андрюша насторожился: в холодных сенцах завозились, кто-то ощупью отыскивал дверь.
«Сбираются…» – подумал мальчик. Он любил субботние вечера, когда соседи сходились к отцу потолковать о делах.
Кто-то поколотил ногой в примерзшую дверь, отодрал рывком. В облаке пара показался Ляпун, старик с изможденным лицом, спаситель Андрюши. Неторопливо поприветствовав хозяев, он сел. Явился молодожен Тишка Верховой, смущенно покрестился на образ, примостился на конце лавки.
Разговор не завязывался. Мужики вздыхали, почесывались, зевали. Начал хозяин:
– Отец Авраам грозился завтрашний день на село приехать – оброк добирать!
– Оброк? – испугался Ляпун. – Мы же сполна внесли, всё по уставной грамоте! [1] – Старик, разговаривая, размахивал правой рукой; слушая, прикладывал руку трубочкой к уху. Ему повредил слух монастырский приказчик, ударив палкой по голове за дерзкое слово.
1
Уставная грамота определяла повинности монастырских крестьян.
– Говорят, в деньгах нужда, – пояснил Илья. – Приедут с тиуном… [2]
– Тьфу! – злобно отплюнулся Ляпун. – Бездонную кадку не нальешь!
– А не платить? – спросил Тишка, пощипывая молоденькую рыжую бородку; он к ней не привык и всегда удивлялся, нащупав на подбородке кудрявые волосы.
– Хочешь, чтобы разорили, не плати! – сказал Илья.
– Можно, чай, к наместнику. Не по окладу, мол, требуют!
– «К наместнику»… Молчи, когда бог убил! – рассердился Ляпун. – Кто наместнику поминков [3] больше даст – ты али игумен? [4] То-то и оно!
2
Тиун – приказчик, управляющий.
3
Поминки – взятки.
4
Игумен, или настоятель, –
Разговор прервался. Мужики вспоминали прошлое, те события, которые поставили их, бывших псковских горожан, под власть монахов Спасо-Мирожского монастыря.
От взрослых Андрюша Ильин не раз слышал историю о том, как потерял свою вольность Псков.
Началось это лет тридцать назад. По старинному договору с великими князьями в Пскове сидел московский наместник, но власть его была не велика. Городом правили выборные посадники, а важные дела решало вече, сходившееся по звону большого колокола.
С шумом и криком, иногда с кровопролитным боем решались вопросы, предлагаемые вечу. Но за народными толпами, сходившимися стенка на стенку, незримо стояли посадники, бояре, богатые купцы.
Дела вершились не по справедливости, а в пользу наиболее сильного, кто подкупами и посулами сумел сколотить себе самую большую партию.
Раздоры и несогласия знатных ослабляли город и могли оставить его беззащитным перед врагом.
Великий князь московский Василий III, дальновидный собиратель земли русской и умелый строитель государства, с тревогой смотрел на псковские порядки. Псковщина граничила с землями Ливонского ордена. Псы-рыцари то и дело нападали на русские владения, жгли, грабили, уводили в плен.
В последний раз немцы появились под стенами Пскова в 1501 году – при отце Василия, Иване III. Ливонский магистр Вальтер фон Плеттенберг привел пятнадцатитысячное войско. Псковитяне сами сожгли посады, расположенные за городскими стенами, и храбро отбивались от неприятеля, пока не подоспели на выручку московские воеводы Данила Щеня и Василий Шуйский.
Война окончилась бегством немцев в Ливонию. Но они могли снова нагрянуть. И если им удастся захватить Псков – это будет страшная угроза Московскому государству.
В 1509 году великий князь послал в Псков нового наместника – князя Ивана Михайловича из рода Репниных-Оболенских, человека сурового и немилостивого. У псковских посадников, бояр и богатых гостей [5] начались нелады с новым наместником, в Москву полетели жалобы.
Василий Иванович приехал в Новгород в самом начале 1510 года и приказал недовольным псковитянам явиться к нему – получить ответ на жалобы.
В праздник крещения, 6 января, собрались посадники, бояре и богатые гости в митрополичьей палате, а сотни младших людей стояли на морозе с непокрытой головой. Непокорный Псков ждал решения своей участи.
5
Гости – богатые купцы, пользовавшиеся особыми правами.
Московские бояре вошли в палату величавой поступью.
Прозвучали страшные для псковитян слова:
«Пойманы есте богом и великим государем…» [6]
Псковитяне опустились на колени и выслушали приговор Москвы:
«Вечу не быть; вечевой колокол снять и отвезти в Москву, к его старшему брату – вечевому колоколу Великого Новгорода; во Пскове будут сидеть два государевых наместника и решать все дела… И коли вы не покоритесь, много прольется псковской крови…»
6
Эти слова провозглашались в тех городах, которые провинились против Москвы и попадали под власть московского великого князя.