Золотарь
Шрифт:
Из кареты выскочил второй незнакомец, во всем напоминавший первого.
— Ах, ах, ах! Почтеннейший господин Клотцель! — произнес он тем же, что и у первого, андрогинным голосом. — Не следовало бы вам сопротивляться!
— Да кто вы в конце концов такие?! — воскликнул я. — И по какому пр…
И тут рот мой оказался зажат тряпицей, как по волшебству возникшей в руках второго незнакомца, а едкие пары хлороформа, ударив мне в ноздри, усыпили разум.
Проспал я, наверное, часов сорок. Мне снилось, что моя голова сорвалась с плеч и, подобно некоему колобку, покатилась
Проснулся я с криком и довольно долго не мог прийти в себя. К тому же спросонок я был не в силах опознать место, где спал. Мне (да и тебе, впрочем) приходилось неоднократно ночевать в самых различных местах. Я, например, однажды заночевал в склепе. Ощущение при пробуждении было примерно таким же: темнота, неясность очертаний. Только теперь помещение сотрясалось. Пол его был подвижен. Несколько мгновений мне пришлось восстанавливать в памяти прошедшие события, и наконец я осознал, что все так же нахожусь в экипаже, везомый моими похитителями неизвестно куда.
Это, разумеется, не прибавило мне спокойствия и умиротворенности. Я попробовал открыть дверцу. Тщетно. Она была заперта снаружи. Тогда я предпринял попытку высадить дверцу ногой, но был слишком слаб после продолжительного сна, и ноги, которые я к тому же отлежал, плохо слушались меня. Малейшее движение ими сопровождалось покалыванием сотен невидимых иголочек.
Кто и зачем похитил меня? Как назло, не возникало ни одного сколько-нибудь правдоподобного предположения. Это какая-то ошибка, заключил я и сам не заметил, как заснул вновь.
На сей раз мне не снилось ничего. Пробудившись и вновь обнаружив, что нахожусь все в том же экипаже, я нисколько не удивился. Однако удивиться пришлось другому: рядом со мной сидели моя мать и сестра Клара. Я не видел их уже два года и даже не сразу признал. Мать была все в том же простом платье, в каком я ее видел последний раз. Да и Клара все такая же — старая дева, похожая на высохшую воблу. Она старше меня на одиннадцать лет. Отец никакого наследства (и приданого) не оставил, а кому нужна такая дурища, притом задаром?
Я, не скрою, встрече обрадовался. «Мамхен! Клар-хен! — изливались из меня приторно медоточивые возгласы. — Какими, Боже мой, судьбами?!» И все это сопровождалось неимоверным количеством влажнейших поцелуев. Сам я не сентиментален, отнюдь. Бываю подчас и циничен. Однако, черт его знает от чего, расчувствовался и даже слегка прослезился. Впрочем, прослезился-то я не слегка. Стоило лишь первой слезе, той самой, скупой, мужской, суровой, покинуть пределы глазного века, как за ней, первой ласточкой, последовал целый слезный водопад, сменившийся неожиданно самым идиотическим хихиканьем сквозь те же слезы. Я понимал, что выгляжу смешно, но ничего не мог с собой поделать: на меня все еще действовал проклятый хлороформ.
Так же, сквозь смех и слезы, я спросил мать и сестру:
— Вы-то,
— Нет, — отвечала мать. — Нет, сынуля (терпеть не могу обращение «сынуля»), нет! Мы едем получать наследство.
Услышав сие, я почему-то не очень удивился, лишь еще более расхохотался.
— Неужели, — спросил я, — престарелая бабуля Эльза скончалась? Какая жалость!
Мать смотрела на меня весьма подозрительно, она так и не могла понять, смеюсь я или плачу. В голове ее, несомненно, бродили мысли вроде: «Да, испортился мой сынок на университетских хлебах. Наверное, не стоило посылать его учиться. Сидел бы ты, сынуля, лучше в нашем задрипанном Задницбурге, пошел бы в ученики к сапожнику, а годам к пятидесяти, глядишь, и мастером стал бы. Эх, молодежь, молодежь!»
Я и сам чувствовал, что поневоле, идиотизированный наркотическими парами, спровоцировал извечный конфликт отцов и детей. Мне сделалось неловко. Я закрыл руками лицо, ладонями сдавил себе уста, дабы не прорвался наружу идиотский смешок. И тут же особо сильным спазмом смех мой вырвался неудержимо наружу.
Мать вкупе с сестрою смотрели на меня настороженно. Наконец мать молвила, произнося слова осторожно, как на допросе в полиции:
— Нет. Дорогой. Сынуля. Тетушка. Эльза. В. Полном. Здравии.
Слова проистекали из ее уст четкие, размеренные, как капель.
— А. Ты. Не. Хвораешь. Ли. Сынуля.
О Боже! Они думают, что я рехнулся!
— Нет, мама, — борясь со смехом и слезами, ответствовал я. — Я не болен. Просто эти негодяи напичкали меня хло…
— Ну и слава всевышнему! — сказала мать. — А то
мне показалось, что ты не в себе.
— А куда мы все-таки едем? — спросил я. — Расскажите, пожалуйста. Я в полном неве…
— Видишь ли, сынуля, — сказала мать, — твой семиюродный прадедушка Карл-Людвиг фон Гевиннер-Люхс барон Дахау готовится отойти в мир иной, а ты его единственный наследник мужеского полу, и согласно многовековой традиции ты унаследуешь его капиталы и титул вкупе с родовым замком Дахау.
Смех и слезы внезапно прекратились.
— Неужели это правда?! — воскликнул я. — Клара, скажи хоть слово!
— Ну! — сказала Клара.
— Клара! — Я взревел. — Это все — правда?
— Истинная правда, — не изменясь в лице, сказала Клара.
Леопольдушка! Тебя никогда не били по голове каменной плитой? Если били, то ты можешь представить себе мое тогдашнее состояние.
Я вытаращил глаза. Дыхание перехватило. И, как это обычно и бывает от удара каменной плитой, сознание оставило меня.
Из беспамятства меня вывел отвратительный запах нюхательной соли и резкий, царапающий голос одного из моих похитителей:
— Вставайте, господин наследник, приехали!
Дверцы экипажа распахнулись. Мать и Клара поспешили покинуть сумеречную внутренность сего транспортного средства, я же помедлил, прислушиваясь к мерному стуку дождевых капель снаружи. Больше всего на свете тогда мне хотелось, Леопольд, опять очутиться в нашей захламленной комнатушке, а вовсе не бросаться навстречу неизвестности.