Золотая дева
Шрифт:
— Ещё день, — обнадёжил Громова Антон. — Допрошу оставшихся — и больше вас никто не задержит. Только, обеспечьте мне явку. Вот список.
— Будут, — заверил Громов, принимая исписанный лист. — Строем приведу, как пионеров.
Антон и сам уже понимал, что слепые опросы не дадут должного результата. Нужно было отпускать художников. Всё, что возможно было получить от этой публики, он получил ещё в первый день. Однако, следствие — дело рутинное, бумажное. Предстояло допросить оставшихся возможных свидетелей, прежде
Вынужденный подчиниться служебным предписаниям, Антон принялся за опрос свидетелей с утроенным рвением. В конце концов, ему было искренне жаль милейшего Ивана Степановича, чей кабинет он бессовестно оккупировал вот уж который день. За последнюю неделю Дольский, близко принимавший к сердцу всё, что творилось в имении, поник и осунулся, а на его интеллигентном лице появилось выражение смиренной обречённости.
Вскоре фойе особняка наполнилось толпой опрашиваемых. Антон приглашал их по одному в директорский кабинет и задавал одни и те же навязшие в зубах вопросы:
«Что вы делали в ночь убийства?»
«Знали ли убитого или, хотя бы, видели ли его в имении?»
«Что вы знаете о графском кладе?»
«Видели ли в парке так называемое привидение?»
Папка с протоколами опросов пухла, но ничего, что могло бы пролить свет на ночное убийство, в ней так и не появилось.
На исходе монотонного дня в кабинет ввалился Костя Тагарин.
— Есть новости, — с порога заявил он.
Антон тотчас выпроводил очередного свидетеля и запер дверь.
— Рассказывай, — велел он, возвращаясь к столу.
— Я вскрыл «личку» Гройсмана. Шифруется, гад. Понаставил паролей, аккаунты удалённые… Пришлось повозиться. Так вот. Вчера на его «твит» письмо капнуло, — победно засиял Костя. — От того самого Батона. Ни на каких он не на солнечных островах. На днях прибывает из Хельсинки прямо в Питер.
— Вот это номер! — Антон хлопнул ладонями по столу. — Как же ты понял, что это Канарский?
— Гройсман пропалил. В дальнейшей переписке несколько раз называл Батоном. Наверное, считает, что его личку никому нельзя хакнуть.
Антон азартно потёр руки.
— Ставлю сто к одному, что гражданин Канарский в Питер не на экскурсию в Эрмитаж прикатит, — сказал он с чувством. — Бубновый у него интерес, иначе не рискнул бы вернуться.
— Слушайте дальше, — продолжил Костя. — Я пошарился по чатам, где нумизматы тусят. Некто «Гоблин» интересовался стоимостью царского империала.
— Мало ли народа может этим интересоваться?
— Мало кто имеет десять таких монет, — парировал Костя. — Я сумел дознаться об этом.
— Вот это удача! — воскликнул Антон. — Это наверняка он! Только почему десять, а не одиннадцать?
Костя пожал плечами.
— Это ещё не всё, — сказал он. — В переписке с Канарским Гройсман дважды упомянул этого «Гоблина». Похоже, «Гоблин» уже как-то на него вышел.
— Похоже,
Ай, да Костя! Ай, да молодец! — тихо возликовал Кречетов. Теперь можно будет и санкцию получить на прослушку. Наверняка, все окончательные договорённости фигурантов, вплоть до нюансов встречи, могут пройти по телефону.
— Пора наступить на хвост гражданину Канарскому, — сказал он вслух воодушевлённо. — Сегодня надо закончить с эпистолярным жанром и рвануть в Питер — готовить встречу.
— А я?! — упавшим голосом вопросил Костя. — Возьмите меня в Питер, товарищ Кречетов.
Антон задумался. В принципе, парня можно было взять. В конце концов, это он ведь вышел на Батона и таинственного «Гоблина». К тому же, иметь толкового помощника в таком щекотливом деле вовсе не помешает.
— А как с начальством твоим?
— Договорюсь, — уверенно сказал Костя. — Я тут круглые сутки две недели не отходил от станка. По-хорошему, у меня одних отгулов должна быть неделя.
— Если получится с начальством, я не против, — сказал вслух Кречетов. — Только поедешь инкогнито.
— Это как ещё? — не понял Костя.
— Неофициально и за свой счёт, — пояснил Антон. — Извини, зачислить в оперативную группу я тебя не смогу.
— Пусть будет инкогнито, — вздохнул Костя.
18
Как и было обещано, отъезд гостей фестиваля состоялся на следующий день. Был дан последний завтрак, произнесены прочувствованные речи, прозвучали гимны, и пёстрая толпа художников, писателей и работников культуры устремилась к сияющим под солнцем автобусам.
Иван Степанович Дольский плакал и вытирая с лица слёзы облегчения, махал отбывающим.
— В добрый путь, друзья, в добрый путь, — восклицал он и тихо вздыхал.
Музей выстоял очередное нашествие почти без потерь. Пара разбитых окон, сбитая с петель дверь, испорченная люстра да дюжина прожжённых окурками простыней. Пустяки. В прошлые годы фестивали проходили куда разрушительней. Даже украденная картина возвратилась на положенное ей место. И всё же было грустно расставаться с этим безумством праздника, с этим молодым бесшабашным весельем. Вот скроются из виду украшенные флагами и шарами автобусы и увезут с собой частичку его души, его молодости. Завершится ещё один сезон, и станет он, Иван Степанович Дольский, ещё на один год старее.
Прощально сигналя, развернулся и выехал со стоянки первый автобус, за ним второй. Замешкался лишь третий, последний, куда грузили отчаянно пьяного Апашина. Живописец рвал с себя простыню, предъявляя миру измождённую нагую натуру, и громогласно прощался с сотрудниками музея, кучкой сбившимися вокруг директора:
— До свиданья, друзья, до свиданья, — выкрикивал он нечто есенинское. — Вы навечно у меня в груди. Предназначенное расставанье обещает встречу впереди…
Апашина подняли на руки и внесли в автобус. Двери с шорохом закрылись, и последний транспорт покинул опустевший двор.