Золотая формула

Меретуков Вионор

Я запомнил фамилию визитера. Лурье. Борис Борисович Лурье.

– Вам поручили изготовление памятника Петру Фаддеевичу Солопову?.. – продолжал изумляться Берендеев.

– А что тут такого? – в свою очередь удивился я.

Ректор впервые посмотрел на меня с уважением.

От Берендеева я вышел через пять минут. Двойник Менделеева выбил у меня обещание приступить к работе незамедлительно. Триста тысяч рублей – цена бюста – устроила и меня и, надеюсь, устроит моих запойных ваятелей.

Я мог бы сказать самому себе, что памятник Солопову

теперь подождет. Да, мог бы. Если бы готовый памятник уже не находился в лабораторной подсобке. Там он стоял с января. Я предусмотрительно утаил это от Берендеева. Скульпторы изготовили памятник ударными темпами за неделю. Но Борис Борисович Лурье более не появлялся. Так бывает. То ли его, отчасти скорбная, отчасти благородная, миссия закончилась на стадии выдачи мне аванса, то ли миляга Лурье утратил интерес к усопшему министру.

Вообще, я заметил, очень часто покойник занимает людские помыслы до той поры, пока свежа могила.

Глава 8

Мы сидели на кухне, у меня на Воздвиженке, потягивали водку и вели неспешную беседу.

– Суки вы оба, – веско сказал Петька. – И вы это сами хорошо знаете.

Петька выглядел куда лучше, чем утром: руки не дрожали, синяк был заштукатурен и почти не заметен.

– Чем языком попусту молоть, – миролюбиво ответствовал Мишка, – поделился бы с нами своими творческими планами. Нам страшно интересно!

– Знали бы вы, как стало трудно писать! – с жаром воскликнул Петька, не заметив Мишкиной иронии. – Меня предупредили издатели, что если я не буду принуждать своих героев беспрестанно совокупляться, они перестанут меня печатать. Черт знает, что такое!

– А я уверен, – заявил Мишка, – издатели правы. Читатель любит читать об этом самом деле.

– А я не уверен. О половых отношениях еще лорд Честерфилд сказал, что удовольствие это быстротечное, поза нелепая, а расход окаянный.

– Когда-то этот твой лорд Честерфилд в ажитации сморозил глупость, а ты превратил ее в афоризм, – глубокомысленно изрек Мишка.

– Вообще, в мире творится черт знает что! – продолжал Петька. – Пригласили меня тут в один дом. Дом богатый, на Рублевке.

– Там других не бывает. Там все богатые.

– Этот – особенно. Но я практически ничего этого не увидел.

– Как это?

– А так. Меня дальше кухни не пустили.

– Тебя, знаменитого писателя?!

– Они, как увидели, что я подкатываю к их дому на своем, как мне всегда казалось, роскошном «БМВ», изумились, как это кто-то смеет

приближаться к ним на такой убогой иномарке.

– Единственная страна, – заметил Мишка, – где возможно такое дичайшее словообразование, – «иномарка», – это Россия. Скажи итальянец или американец «ауто страньери» или «форин кар», никто и не поймет, о чем речь.

– Они там, на Рублевке, оказывается, – сказал Петька, – ездят только на «Порше», «Бентли» и «Хаммерах». Видели бы вы, как они хохотали! Вот они и зарядили меня на кухню обедать с прислугой. Чтоб знал свое место. Хорошо еще, что не заставили чистить картошку и продувать макароны.

– Все закономерно. Во все времена выскочки только так себя и вели. А твою роскошную машину пора экстрадировать на Кубу: там любят ездить на всякой рухляди.

Петька пожал плечами.

– Это моя первая машина, я ей очень дорожу, и после восстановления она как новая. Я ее никому не отдам. Как сказал поэт, в России машина – это больше, чем машина. Это не машина, это символ. Сейчас, в минуту нежданной откровенности, я вам поведаю об одном печальном периоде своей жизни.

Петька сдвинул брови, по всей видимости, намереваясь вызвать в нас сочувствие.

– Это еще до моей всероссийской известности было, – Петька погладил переносицу и тусклым голосом продолжил: – ничто меня не радовало, все разладилось. Я тогда в очередной раз развелся, родители умерли… Я, так сказать, лишился моральной и финансовой поддержки. Я перестал следить за собой. Не мылся неделями! Со мной стыдились здороваться. Я кругом был всем должен, здоровье пошаливало… словом, хоть в петлю. В довершение всех бед, у меня украли пальто. Единственное! Украли зимой. И я с декабря по март ездил на работу в одном пиджаке. На меня все косились, но с расспросами никто не приставал. Тем не менее, я сам ко всем лез, объясняя, что меня послали за водкой. Вот, до чего я дошел…

– Ты не можешь короче? – не выдержал Мишка.

Петька смерил его уничтожающим взглядом.

– Да, это было до того, как я стал знаменитостью, – повторил он громко. – А я ведь тогда не знал, что стану знаменитостью… Я полагал, что подошел к черте, за которой ничего нет. Я потерял интерес абсолютно ко всему. И в первую очередь – к жизни. Мне казалось, что истоки моего уныния в самом унынии. Понимаете? Не в отсутствии денег, не в болезнях и не в чем-то еще, а в моей страдающей душе. И вот тогда– то мне и пришла в голову спасительная мысль, которая меня в конце концов и поставила на ноги. А что если сейчас на меня свалится манна небесная, подумал я, и все у меня разом появится? И машина, и новая возлюбленная, и деньги, и книги мои начнут читать по всей России… Изменится ли тогда мое отношение к жизни? Станет ли мне легче, если кто-то, какой-то сумасшедший богач, из прихоти одарит меня мешком денег? Избавлюсь ли я тогда от душевной тоски? И тут, будто, небеса меня услыхали.