Золото Умальты
Шрифт:
Купчиха постановила, что синематограф – «сущая страмота», а Соня не помнила, как добралась до дома, и не спала всю ночь, охваченная грезами о той далекой великолепной жизни, тень которой улыбнулась ей с экрана.
Посланная в лавочку за керосином, Соня вместо этого зашла в иллюзион с черного хода и поднялась в будку механика, который запускал синематограф. Она сообщила, что хочет стать артисткой, и ее отвели к импресарио. Это был молодой мужчина в бриджах и клетчатом кепи, он показался ей тем самым брюнетом, который застрелил актрису в московском парке.
Расспросив ее об опекунше и прочих обстоятельствах жизни,
Игнатий Долецкий, он же Лавр Панарин и Никифор Снигирев, он же Тадеуш Маржецкий и Симон Фосканэ – бывший офицер-кавалерист, уволенный из полка за карточные фокусы, перебрал в жизни множество занятий. Подделывал векселя, служил матросом на корабле, торговал змеиной водкой и контрабандным опиумом из Китая, устраивал сеансы синематографа по всему Дальнему Востоку.
Софья влюбилась без памяти, а Долецкий обещал ей роскошную жизнь, ради которой она была рождена. Так завертелась череда событий, где первым ударом стала гибель купчихи Барминой от пожара в собственном доме, а последним – предательство Долецкого, который покинул Софью на пересадочной станции Транссибирской магистрали, не заплатив по счету в ресторане.
Теперь, через семь лет после той роковой встречи, Софья вспоминала прошлое со стыдом и прежнюю себя называла не иначе как провинциальной дурой, слепо верившей в сказки и чудеса. Удивляла в этой тривиальной истории лишь предопределенность судьбы – ведь Софья все же стала актрисой синематографа, пусть и не самой знаменитой. В свои двадцать пять, в расцвете лет, рыжеволосая, смелая и роковая, она совсем как та экранная дива имела поклонников, каталась на тройках и шикарных авто, носила парижские туалеты, а ее фотокарточки продавались в табачных киосках.
Молодой Миша Купер, единственный сын того самого бакалейщика, открывшего в Хабаровске первое синема, выучился на режиссера и теперь сам снимал фильму для студии Леонтия Булыгина, дальневосточного заводчика и нынешнего покровителя Софьи.
Картина называлась «Сердца и доллары» с подзаголовком «Сцены из жизни Дикого Запада и кровожадных индейцев».
Надев костюм хозяйки салуна, зашнуровав тесные ботинки, Софья прохаживалась по узкому коридорчику и пыталась учить роль, выписанную для нее в тетрадку. А в декорациях – рисованный задник, звездное небо, оранжевые горы, постройка под вывеской «Салун» – разыгрывали сцену Индеец и Ковбой, они же провинциальные актеры Виктор Иванович Буримэ и Владимир Гаврилович Смирнов-Вилюйский, давние приятели, оба лет тридцати с лишком.
Декорация занимала половину студии, еще треть была заставлена коробками и ящиками с надписью:
Для создания атмосферы и темпа играла патефонная пластинка. Режиссеру нравились звуки американского банджо, а Софье, наоборот, хотелось заткнуть уши. Патефон заводила Роза Ивановна, крупная дама с грубым голосом, привыкшая ходить в мужских ботинках и не выпускать
Крепкий, румяный, с жесткими кудрявыми темными волосами, которые он в порыве увлечения машинально дергал и взбивал, Купер сам управлялся со съемочно-проекционным аппаратом, выписанным из Америки, как и почти все оборудование студии. Он прилаживал камеру и одновременно давал указания артистам, стараясь тщательно отрепетировать каждую сцену, чтобы зря не тратить импортную пленку.
А еще он сам сочинял сценарии, действие которых происходило в экзотической Африке, среди аравийской пустыни или на американском Диком Западе, в прериях и возле салуна. Обман, соперничество, ограбление, похищение детей, одалиски из гарема, соблазненные графини, которые воскресали к жизни с новой любовью, – эти сюжеты неизменно пользовались успехом у публики.
– Витя, ты злой! Очень злой! – громко взывал режиссер, добиваясь от артистов полной жизненной убедительности. – Володя, смотри в аппарат! Володя! Ты просто мерзавец!
По указанию Купера Индеец и Ковбой сходились, наводя друг на друга огромные пистолеты, и для большего реализма скрипели зубами и таращили глаза, изображая «зверство».
Расстреляв обойму, Ковбой бросался на Индейца врукопашную, Индеец ловко ставил ему подножку, совершая смешной кувырок.
Не в силах удержаться, их самый благодарный зритель, Роза Ивановна, то и дело хохотала от души над комическими трюками и кричала «браво!» грубым контральто.
Режиссер раздраженно махал на нее рукой.
– Стоп, стоп! Господа актеры, тут вам не балаган! Это синематограф! Высокое искусство.
Он хватал Ковбоя за локоть.
– И сколько повторять, Володя, – отдача! От выстрела должна быть отдача!
Артист Смирнов-Вилюйский устало пожимал плечами.
– Ну я не знаю… Ты говоришь, есть отдача, Витя говорит – нет. Замучили.
Артист Буримэ горячо спорил.
– Да нету отдачи у пистолета! Это же не бронебойное орудие!
Купер показывал артистам кулак.
– Я сказал, играем отдачу! Встали на точки!
Софья, ожидая своего выхода, наблюдала, как артисты, обменявшись выразительными взглядами, расходятся по углам декорации.
Буримэ бормотал:
– А в Голливуде у артистов свой профсоюз.
Смирнов-Вилюйский, поигрывая пистолетом, отвечал:
– Там демократия, Витя. Знаешь, что такое нынешняя демократия? Это когда Сэмюэль Кольт уравнял всех в правах.
Звучал бутафорский выстрел. Купер готовил камеру.
Выглянув из-за декорации, Софья увидела, как приоткрылась дверь и в студию зашел Булыгин, хабаровский заводчик, хозяин лесных угодий и приисков, которые, впрочем, вечно были с кем-то на паях, в закладе или под арестом из-за казенного расследования.
Это был крепко сбитый, уже лысеющий и со слегка одутловатым лицом, но все еще привлекательный мужчина около пятидесяти лет. Леонтий Петрович Булыгин держался с апломбом русского миллионщика, носил лаковые штиблеты и медвежью шубу, но был при этом англофилом, побывал в Британии и Америке и привез оттуда презрение к всему отечественному и святую веру в технический прогресс. Он, как дитя, без понимания и смысла обожал механику, электричество и новые блестящие машины. Синематографическая студия тоже была игрушкой, льстящей его самолюбию, но надежды на прибыль от своих вложений он все же не терял.