Золото
Шрифт:
Довольно точное, хотя и очень поверхностное изложение сюжета романа Сандрара. С другой стороны — биография удачливого авантюриста, пионера новых земель (а таковых было немало), которому не повезло под конец жизни, и он удалился в религиозную общину, чтобы закончить дни в сельском спокойствии.
Возьмись за такой материал на три четверти века пораньше Джеймс Фенимор Купер, он сделал бы
Мы, возможно, удивим читателя, если скажем вслед за швейцарскими комментаторами, что Сандрар допустил много исторических вольностей. Например, жена Сутера Анна вовсе не умерла у дверей его Эрмитажа, а благополучно добралась до мужа и пережила его на пятнадцать лет. Душераздирающая сцена погрома всего имения остервенелой толпой линчевателей тоже, судя по всему, допущение романиста: по свидетельствам, владения Сутера поджег ночью озлобленный бродяга — скорее всего, потерявший работу алкоголик. Тут, возможно, кроется и разгадка человека на портрете: имущество Сутера сгорело не в 1855 году, как у Сандрара, а летом 1865-го, так что позировать Сутер вполне мог, еще чувствуя себя преуспевающим дельцом. Да и смерть Сутера вовсе не была такой символической, как в романе, где Сандрар заставил его умирать у подножия Конгресса Соединенных Штатов. А похоронен он был в Литице, в той самой общине герренгутгеров, согласно его воле, исполненной женой (!), — то есть в конце жизни он тоже был не таким уж безнадежно одиноким, безумным, утратившим всякую связь с реальностью стариком, каким его изобразил Сандрар.
«Капитализм в молодые года был ничего, деловой парнишка, — писал современник Блеза Сандрара, русский поэт Маяковский, — первый работал — не боялся тогда, что у него от работ засалится манишка». И судьба, и личность сандраровского героя полностью вписываются в эту афористичную строчку. Но также абсолютно выбиваются из следующей: «Трико феодальное ему ( капитализму) тесно!»
Эпоха освоения Дикого Запада, «золотой лихорадки» и присоединения Калифорнии к Северо-Американским Штатам — время, когда крупная феодальная собственность на глазах дробилась на частную и единичную, разделение труда стремительно
Известно — чтобы создать эпос, надо отойти от событий во времени, суметь взглянуть на них из иной исторической перспективы. Уже были в американской литературе Купер и Джек Лондон, прославившие героический авантюризм пионеров нового континента. Подходило время Норриса и Драйзера, проанализировавших взлет ловких деляг в обществе уже устоявшейся частной собственности. Парадоксально, но роман швейцарского писателя, написанный по-французски и впервые опубликованный в 1925-м, органично встает в этот ряд длинного эпоса Нового Света. Но эпос Сандрара — трагический. Трагическая вина Сутера — не реального исторического лица, а той мощной фигуры, какую написал Сандрар, — именно в том, что он волею судьбы оказался внутри болевого сустава меняющейся эпохи, в эпицентре процесса превращения дикого капитализма в цивилизованный.
В сущности, роман «Золото» мог бы служить пособием по истории частной собственности. Во всяком случае, нелишне напомнить русскому читателю, что классик революционного искусства Страны Советов Сергей Эйзенштейн всерьез заинтересовался им в годы работы в Голливуде, вместе с Григорием Александровым и Айвором Монтэгю написал по нему сценарий и пробивал постановку. С тех пор прошло более полувека. Но и в сегодняшней России проблематика романа обретает неожиданную актуальность. За последние два десятка лет мы повидали и обанкротившихся генералов, побирающихся на улицах, и авантюристов, в одночасье ставших генералами, и губернаторов и коммерсантов, оказавшихся жертвами передела собственности. И коль скоро мы пока не дождались от родной литературы серьезного осмысления нашей эпохи перемен — пусть понять болевые суставы переходного периода нам поможет, как это уже не раз бывало, западная классика.
Дмитрий Савосин