Золотое руно

Ашар Амеде

— Еще шаг, и я скажу, что ты подлец, желающий овладеть женщиной, которая ему доверилась, предатель, который не держит слова. Гуссейн что-то прорычал, но уступил.

— Чего ты хочешь? — с усилием произнес он.

— Свободы одному человеку.

— Какому человеку?

— Тому, кого отдали арабу.

Гуссейн помолчал, затем произнес:

— Я обещал, значит, я повинуюсь.

— Вот теперь ты снова стал прежним Гуссейном.

Леонора коснулась руки Гуссейна.

— Благодари Бога, — сказала она, — что Он создал тебя

великодушным. сделай ты сейчас один шаг — и ты был бы мертв.

— Ты меня убила бы этой ручкой? Да у тебя же нет оружия!

— Кто знает? — ответила она, дотронувшись до золотой булавки, приколотой к корсажу. — Есть булавки получше кинжалов.

Гуссейн провел рукой по бороде.

— Где твой араб?

— В галерее.

— Хорошо. Жди, сейчас неверного приведут из тюрьмы.

Он хлопнул в ладоши и велел вошедшему негру привести Кадура и пленника. Через несколько минут перед ним уже находились Югэ и Кадур.

— Кто владеет сердцем женщины, — сказал Гуссейн-паша, — тот имеет незримого ангела. Женщина захотела, чтобы ты стал свободным, — обратился он к Югэ, — и ты им будешь.

Паша шепнул на ухо негру несколько слов. Тот вышел и быстро возвратился с двумя слугами, принесшими тюк с разнообразным одеянием.

— Одевайтесь. — сказал Гуссейн-паша. — Не надо привлекать внимание тех, кто видел, как вы сюда входили.

Гуссейн из тех, кто думает обо всем, — заметила Леонора.

— Нет. Он думает только о тебе, — ответил паша.

Принцесса, Монтестрюк и Кадур повиновались без рассуждений.

При переодевании Кадур сначала одел такую же одежду, ка и Югэ. Это не прошло мимо внимания Гуссейн-паши.

— Двойной след зайца сбивает охотника с толку, — заметил он.

Однако под конец Кадур одел зеленый плащ, а не желтый, как у Монтестрюка, что несколько удивило пашу. Когда, наконец, все переоделись, Гуссейн-паша сам вызвался их проводить. Звезды уже гасли на небе, когда они вышли. Часовые, борясь со сном без большого успеха, не очень-то были наблюдательны.

— На заре лагерь спит крепче, — сказал Гуссейн, — пора и вам уходить.

Он сам был готов уже пойти впереди, как вдруг спохватился.

— А ваши лошади? — спросил он, обращаясь к Леоноре.

— Мы пришли в лагерь пешком, чтобы не быть слишком заметными, — ответила она.

— Тогда и уходите пешком. Так будет надежнее. И хотя я иду с вами, лучше все же обойтись без шума.

Когда все пошли за Гуссейном, стало видно, что весь лагерь ка бы в оцепенении. Оставшиеся без присмотра костры гасли один за другим, бросая неясный свет; вокруг них лежали спящие глубоким сном солдаты. Не слышно было ни смеха, ни песен, ни другого какого шума. Изредка только один солдат в бреду произносил проклятие, другой поднимал отяжелевшую голову и тут же ронял её на спину соседа. Лишь ржанье лошадей, чуявших приближение утра, нарушало мертвую тишину.

Все это выглядело необычно после того шумного движения и настроений,

царивших накануне вечером. Для наших героев это была отрадная примета: меньше шансов оставалось на то, что их обнаружат, тем более, что такая перемена настроения, как ни странно им это казалось, захватила и часовых.

— Все будет хорошо, — сказал Гуссейн-паша, подбадривая знаком двух янычар, чтобы шли смелее.

Никто не заметил, как один валахский солдат соскользнул с ближайшего пригорка и ужом пополз среди кустарников следом за ними. Зато этот солдат, то есть Карпилло, сумел разглядеть, как по дороге прошли два человека, одетых в одинаковые куртки и меховые шапки.

«Разумеется, у господина плащ желтый, а у слуги зеленый. Как не маскируйтесь, моя пуля разберется, кто где», подумал он.

Тем временем присутствие янычар, а, когда надо, и Гуссейн-паши позволяло отряду беспрепятственно двигаться вперед.

Трижды Кадур так искусно кричал совой, что Карпилло разобрался, в чем дело, лишь после четвертого крика. Да и то, когда за этим криком сразу появились Коклико и Угренок, которых Карпилло — прирожденный шпион! — быстро узнал. Он тут же помчался к остаткам шайки, нанятой раньше Брикетайлем для разбоя в ущелье.

— На Монтестрюке желтый плащ, — сообщил Карпилло.

Тем временем Гуссейн-паша вывел ведомый им отряд за границу лагеря.

— Теперь идите вдоль ручья, — сказал он на прощание, — и да ведет вас Аллах!

— А ты что будешь делать? — спросила Леонора.

— Пойду и сообщу обо всем великому визирю.

— Но он отрубит тебе голову!

— Все в воле Аллаха. Если великий визирь отрубит мне голову, значит так должно быть. На его месте я тоже смог бы это сделать.

— И это все из-за меня! — прошептала принцесса.

Гуссейн отвел её в сторону.

— Да, все из-за тебя. Но это ничего. Меня удивляет лишь одно: как я смог победить себя, когда тебя увидел? Смотрю на тебя, и не могу понять! Мне оставалось только сомкнуть объятия, чтобы получить тебя всю — и ты свободна! Вот где чудо… Оно останется необъясненным навсегда. Я подчинился каким-то чарам. Но если бы завтра мы снова с тобой так же встретились, я ни за что не отвечаю. Иди и не оглядывайся, умоляю тебя. Это единственное, о чем я тебя прошу.

Затем он положил руки на плечи Леоноры и спросил:

— Теперь мы квиты?

— Да.

— Тогда молись своему Богу, чтобы он снова не привел тебя ко мне. Прощай!

И он отправился назад в лагерь, к своему великому визирю.

Остальные прибавили шагу в направлении к лощине, где их ждал маркиз с лошадьми. Идя дорогой свободы, Монтестрюк тем не менее все больше и больше приходил в отчаяние. Он на свободе, но какой ценой! Ценой предательства! Он был зол и на Кадура, и на себя. Как он теперь посмотрит в глаза Колиньи? Что толку в его сведениях о турецкой армии, если Кьюперли знает все про Имперскую армию?