Золотой Лис
Шрифт:
– А как же твой отец? – спросил Рамон. – Ведь ты ему, кажется, обещала вернуться в понедельник.
– Моего отца предоставь мне, – твердо заявила она.
* * *
– Белла, это совершенно неподходящее время для того, чтобы будить пожилого человека, – недовольно пробурчал Шаса в телефонную трубку. – Ты вообще знаешь, который теперь час?
– Уже седьмой, и мы уже искупались, и ты вовсе не пожилой. Ты молодой и красивый, самый красивый мужчина из всех, кого я знаю, – проворковала Изабелла на другом
– Звучит зловеще, – пробормотал Шаса. – Чем экстравагантнее комплимент, тем возмутительнее просьба. Ну и что вам угодно, юная леди? Что вы там затеяли?
– Какой же ты противный старый циник, – сказала Изабелла, водя пальчиком по волосатой груди Района. Он раскинулся рядом с ней, совершенно обнаженный, на двуспальной кровати; его тело было все еще липким, влажным и соленым после купания в Средиземном море. – Я просто позвонила, чтобы сказать, как я тебя люблю.
Шаса усмехнулся.
– Надо же, какой заботливый мышонок. Вся в меня. – Он откинулся на подушки и свободной рукой обнял за плечи лежавшую с ним рядом женщину. Та сонно вздохнула и придвинулась ближе, положив голову ему на грудь.
– Как Харриет? – осведомился Шаса. Харриет Бошан согласилась прикрывать испанское турне Изабеллы.
– Отлично, – заверила Изабелла. – Она сейчас рядом со мной. Мы прекрасно проводим время.
– Поцелуй ее от моего имени, – распорядился Шаса.
– Охотно, – сказала она и, прикрыв ладонью трубку, нагнулась и взасос поцеловала Рамона в губы. – Она тоже тебя целует, па, но при этом решительно отказывается лететь сегодня утром в Лондон.
– Ага! – сказал Шаса. – Вот мы и подошли к истинной причине всей этой дочерней нежности.
– Па, это не я, это Харриет. Она хочет съездить в Гранаду. Там будет бой быков. И она хочет, чтобы я поехала с ней. – Изабелла выжидающе замолчала.
– В среду нам с тобой нужно лететь в Париж. Ты что, забыла? Я выступаю перед «Воскресным Клубом».
– Па, ты так хорошо говоришь; француженки тебя просто обожают. В сущности, я тебе не нужна.
Шаса не ответил. Он хорошо знал, что его молчание было, пожалуй, единственным средством, способным как-то воздействовать на своенравную дочь. Он прикрыл ладонью трубку и спросил свернувшуюся рядом калачиком женщину:
– Китти, ты сможешь поехать со мной в среду в Париж?
Она открыла глаза.
– Ты ведь знаешь, что в субботу я улетаю в Эфиопию на конференцию ОАЕ.
– К субботе я привезу тебя обратно.
Она приподнялась на одном локте и задумчиво посмотрела на него.
– Оставь меня, Сатана.
– Па, ты меня слушаешь? – голос Изабеллы как бы вклинился между ними.
– Так, значит, моя плоть и кровь взбунтовались и решили покинуть меня? – произнес Шаса в высшей степени оскорбленным тоном. – Бросить меня одного в самом неромантичном на свете городе?
– Но я же не могу подвести Харриет, – оправдывалась Изабелла. – Я возмещу тебе это, честное слово.
– Само собой, юная леди, – подтвердил Шаса. —
В нужное время я припомню тебе все твои обещания.
– Я думаю, в Гранаде будет безумно скучно – и я буду
– И мне будет очень одиноко без тебя, Белла, – заявил Шаса; затем он повесил трубку и мягко, но настойчиво толкнул Китти обратно на подушки.
– Я сказала «оставь меня, Сатана», – хриплым от сна голосом запротестовала она, – а не «вставь мне».
* * *
Мало кто мог сравниться с Изабеллой в скорости и мастерстве вождения. Откинувшись назад на кожаном сиденье взятого напрокат «мерседеса», Рамон откровенно рассматривал ее. А она буквально купалась в лучах этого внимания и чуть ли не каждую минуту, когда дорога шла прямо, бросала на него взгляд или протягивала руку, чтобы дотронуться до его руки или бедра.
В отличие от многих аналогичных заданий, которые поручались ему на протяжении всех этих лет, на сей раз Рамон с удовольствием играл свою роль; эта женщина была достойным партнером. Он ощущал в ней какую-то внутреннюю силу, неизрасходованный запас мужества и решительности, и это привлекало его.
Он видел, что она ищет точку приложения своих сил, не удовлетворена бездумным, бессмысленным существованием и готова восстать против него, что жаждет острых ощущений и перемен, какого-нибудь серьезного дела, которому стоит себя посвятить.
К тому же физически она была необыкновенно привлекательна, и ему нетрудно было изображать ту нежность и заботу, которые всегда отличают истинно влюбленного. И сейчас, глядя на нее вот так, он делал это намеренно. Знал силу своего взгляда; его холодные зеленые глаза зачаровывали ее, как взгляд змеи зачаровывает птицу; и в то же время ему нравилось смотреть на нее как на совершенное произведение искусства. Хотя он знал из досье, что далеко у нее не первый, за эти несколько дней обнаружил, что душа ее еще не принадлежала никому; в ней ощущалось какое-то странное девственное начало, и это возбуждало его.
Как и многие легендарные любовники, прославившиеся своими амурными похождениями, Рамон был подвержен особому синдрому, получившему название «сатириаза». Этот медицинский термин происходил от имени античного лесного божества, наполовину человека, наполовину козла, которое отличалось крайней сексуальной ненасытностью. Хотя Рамон Мачадо обладал совершенно необычной физической возбудимостью, реагируя на любую женщину вне зависимости от ее привлекательности, сам, тем не менее, весьма редко достигал оргазма. В большинстве случаев был просто неутомим; половой акт в его исполнении мог продолжаться до бесконечности, доводя до исступления любую партнершу, даже очень долго достигающую оргазма. А после мог в любой момент возобновить его при малейших признаках того, что она этого хочет, причем он столь тонко чувствовал женский организм, что обычно распознавал эти признаки еще до того, как женщина осознавала свое желание.