Золотой сон

Annotation

Гусев-Оренбургский Сергей Иванович

Сергей Гусев-Оренбургский

Золотой сон

Гусев-Оренбургский Сергей Иванович

Золотой сон

Сергей Гусев-Оренбургский

Золотой сон

Бой начался с утра и к полудню охватил все позиции. Говорили, что враг предпринял какую-то непонятную диверсию. У главнокомандующего второй дня длилось совещание.

Поручик Карсаков, адъютант командира шестой дивизии, осадил взмыленную лошадь у длинного и низкого желтого дома. Он почти упал с седла, причем от сапог и одежды его поплыла в воздухе красная пыль. Привязав наскоро повод к дуге сломанного фургона, он взбежал по крыльцу словно чужими ногами, проник в темную, обширную переднюю и сквозь жаркую, пахнущую потом и пылью толпу военных подошел к полковнику.

– - Главнокомандующего!
– - едва пробормотал он запекшимися губами.

Седой полковник, не глядя на него, ответил:

– - Нет.

– - От командира шестой дивизии.

– - Нет.

– - Экстренно!

Полковник тяжелым взглядом мельком взглянул в лицо Карсакову.

– - Пакет?

И вдруг все лицо его перекосилось судорогой.

– - Бумажками, батенька, ничего уж не поделаешь... ничего!

Он взял пакет и бросил его на стол.

– - Идите в ресторан, вы на ногах не стоите. Сорок человек ждет... Когда нужно, вызову.

И полковник забыл про Карсакова.

Пошатываясь от усталости, словно на чужих ногах, Карсаков вышел на крыльцо, оглядел мутным взглядом улицу, где шло непрерывное беспорядочное движенье обозов и войск, -- увидел напротив громадный черный сарай без окон, с распахнутыми большими, как ворота, дверями...

И направился в него.

Тревожно гудящая, потная, пыльная толпа мундиров, кителей, папах, фуражек всех полков и всех родов оружия приняла его в себя, сдавила, сжала, кинув в уши ему тысячи возгласов, шепотов, бранных криков -- все об одном и том же, что он давно предчувствовал, давно знал, о чем не хотел больше думать, потому что тоска его давно превратилась в тупое, тягучее, кошмарное чувство. Ему казалось, что он оброс липкой кровавой корой и, притаившись, смотрит из нее, отчаянно-усталый, маленький и слабый, ничтожный перед огромностью зла и неотвратимостью несчастья.

Он взял с буфета бутылку водки и потянулся к блюду с какой-то желтой массой, к которой липли мухи.

Он спугнул их.

Они взлетели роем, с наглым шумом, облепили ему руку, защекотали лицо. Отгоняя их, он увидел, что они тучами носились тут над буфетом, назойливые и жадные сновали в самых темных углах, ползали по стенам, по усталым и возбужденным лицам людей, даже забывавших отгонять их. Карсаков, брезгливо сжавшись, подумал, что они прилетели сюда с гниющих, трупов. И враз ему представилась

вся длинная дорога с позиций. Трупы, трупы... то павшие лицом в землю, с черной раной в затылке, то выставляющие из травы к небу скорченные руки... лица с широкими черными ртами, у которых звенящим роем кружились мухи. Лошадь пугливо сторонилась их или перепрыгивала широкими прыжками...

– - Пор-р-ру-чик Карса...кса...кса...

Дикий, пьяный, с глазами стального оттенка на выкате, с папахой на затылке, есаул Барбосов положил на плечи Карсакову тяжелые руки.

– - Ва-банк! Пять тысяч...

Запах водки волной обдал Карсакова.

Он смотрел в багровое, словно испуганное, лицо Барбосова и не понимал, чего тот хочет.

– - Мы... окружены!

Но едва запекшимися губами он пробормотал это слово, как почувствовал, что оно носится в воздухе, -- об этом все думают и кричат, об этом грохочет вдали несмолкающая, все растущая канонада.

Барбосов мрачно взглянул на него и отнял руки. И сдвинув папаху на лоб, из карманов широких шаровар вынул две горсти бумажек, бросил их дождем на грязный буфет.

– - Эй-й... Шампан...пан...пан...Р-рококо!

Карсаков с бутылкой водки и блюдом скользнул в толпу, отыскал в самом темном углу незанятый столик и упав на стул, развалился на нем, вытянув ноги. Ему показалось, что до сих пор он падал, бесконечно падал, кружась, в тусклом, затхлом пространстве, пропитанном гарью, дымом и запахам крови, и теперь вдруг, отдыхая, протянулся по земле. Лениво он взял бутылку, поднес ее к губам.

Жгучая волна подхватила его.

Все перед ним закружилось, затанцевало... поплыла куда-то черная крыша сарая, стены падали, падали, и не могли упасть. Папахи, кепи, фуражки словно плыли на бурливой волне, кружились в водовороте, из которого, все разрастаясь, черной тучею выплывали тревожные крики.

Откуда-то издалека, казалось Карсакову, доносился бас Барбосова:

– - Сегодня ты-ы... а зав-втра я-я-а...

Но Барбосов был близко.

Шатаясь над столом, он стряхнул со звоном на пол пустые бутылки и опять дождем бросил на стол бумажки.

– - Ва-банк!..

Молоденький прапорщик с чахоточным лицом и огненно-рыжий капитан окружили стол: по нему звеня покатились золотые.

...Бум... Непрерывно звучала, все надвигаясь, канонада: ...бум...бум...

И каждый раз словно невидимые, где-то летящие, ядра падали в гущу толпы, и по ней шли всплески. Новые волны мундиров, изорванных, пыльных, запачканных кровью, вливались в нутро сарая... точно с грозовых гор, где бушевал ураган, сюда скакали каскадами мутные ручьи, крутя обломки. В ужасе скачущие обрывки фраз и возгласов смешивались с гулом невидимой силы, бушевавшей за стенами сарая, -- с грохотом пальбы.

– - ...Бум... бум... капитан... папиросу... оторвало ногу... бум... бум... отступление!.. Бум... неужели... нет, нет... бежит... шестой полк... Что?.. Видел, видел... бум... бум... Прокля-тые-е... Главнокомандующий... командующий... уезжает... что?.. нет, нет, нет... это гибель... бум... бум... Ва-банк... двадцать тысяч!.. Пятая дивизия... что, что?.. Бум... я не позво-лю... подлецы-ы!

Где-то в углу раздался выстрел.

Заволновались, бросились туда, кого-то удерживали, кто-то звонко, нервно, истерически кричал.