Зомби
Шрифт:
Он говорит, что он ничего не помнит. Борис Деклейн усмехается своей неаккуратной, одурманеной улыбкой. Он прижимает грязный палец к отшлифованному ожогом виску. Он указывает тем же грязным пальцем на стену за моей спиной. На плакат, где белые птицы машут крыльями на фоне синего неба. На плакате небольшая подпись: «Настоящее счастье случайно». Фраза из восторженной, экзальтированной переписки. Я не могу понять, почему Деклер указывает туда. Может он хочет что-то сказать, но я думаю дело только в том, что плакат висит на том месте, где раньше был дефибриллятор.
И теперь совершенно ясно,
Нет, правда, при всем уважении к Иисусу, но кроткие не унаследуют землю. Достаточно посмотреть телевизор: крикуны забирают всё. И я готов согласиться с этим, — пускай. Кардашьяны и Болдуины все больше похожи на какие-то агрессивные подвиды. Как кудзу или полосатые мидии. Я хочу просто отшагнуть в сторону и позволить им бороться за доминацию в этом паршивом реальном мире.
Долгое время я слушал своего дядю и не рыпался. Но сейчас я как-то не уверен. Газеты каждый день рассказывают нам о террористической угрозе, о письмах с сибирской язвой, о новых неизлечимых формах менингита и все, чем они готовы помочь это купоны на двадцатицентовую скидку на дезодорант.
Не иметь никаких забот, никаких переживаний, никаких сожалений, — это довольно привлекательно. Так многие элитные детки из дорогих школ выбрали зажарить свои мозги. В этой реальности остаются только лузеры и круглые идиоты. Ситуация такова, что я останусь единственным выпускником, кто сможет выступить с прощальной речью. Это собственно и есть причина, почему дядя Генри отправляет меня в Твин Фоллс. Он думает он сможет предотвратить неизбежное.
И вот мы стоим в аэропорту, ожидая посадки. Я отпрашиваюсь в туалет, и в мужской уборной я притворяюсь будто тщательно мою руки, чтоб у меня было время разглядеть все в отражении. Мой дядя, как-то спросил меня, почему я так смотрю в каждое зеркало. Я сказал ему, что это просто момент ностальгии. Каждое зеркало напоминает мне, что я храню черты своих родителей.
Я практикую улыбку своей мамы. Люди не тренируют свои улыбки в достаточной мере, потому что большинство не испытывает потребности изображать ложное счастье. Я репетирую свою улыбку повсеместно, ведь это мой билет к счастливому будущему. К работе в фаст-фуде. И вовсе не к скучной жизни всемирно известного архитектора или главного хирурга.
Это словно дергает меня за плечо, отражаясь сразу за мной в зеркале. Словно в пузырьке с мыслями на странице комикса. Это — сердечный дефибриллятор. Установленный на стене сразу за моей спиной, закованный в металлическом ящике со стеклянной дверцей. Стоит только открыть ее, и вы включаете тревогу. Знак чуть выше ящика — сердце пронизываемое молнией. Моя последняя валентинка.
Открытие кейса, автоматически запустит сигнал тревоги и включит ярко красную лампу. Быстро, быстрее, чем кто-нибудь из наших героев окажется здесь, я забегаю в туалетную кабинку для инвалидов. Сидя на унитазе, я открываю кейс. Инструкции напечатаны на английском, испанском, французском и в комиксах. Чтобы уж наверняка. Если я буду думать слишком долго — они отключат его. Дефибрилляторы будут заблокированы и только
В моих руках моё перманентное детство. Моя персональная машина счастья.
Мои руки умнее, чем весь я. Мои пальцы знают, как зачистить электроды и прикрепить их к моим вискам. Мои уши знают, как распознать негромкий гудок, оглашающий полную зарядку.
Мои большие пальцы знают, что лучше для меня. Они бегают по большой красной кнопке. Как в видеоиграх. Как красная кнопка президента, запускающая ядерную войну. Всего одно нажатие и мир, который я знал закончится. Начнется новая жизнь.
Быть или не быть.
Подарок бога животным в том, что им не приходится делать этот выбор.
Каждый раз, когда я открываю газету, все, чего я хочу это смять и выбросить её. Всего через 10 секунд я не буду уметь читать. Но еще лучше то, что я не буду хотеть этого. Я не буду знать о глобальном изменении климата. Я не буду знать о раке или геноциде, об атипичной пневмонии, об эрозии почв и религиозных конфликтах.
Система оповещения диктует мое имя. Скоро я не буду узнавать даже своего имени.
Прежде, чем я сотру себя, я представляю своего дядю в очереди на посадку, с билетом в руках. Он, правда, не заслужил этого. Он должен знать, что это не его ошибка.
С электродами отходящими от своего лба, я несу дефибриллятор из туалета мимо белых кафельных стен. Натягивающиеся провода тащат вниз мои щеки, как тонкие белые косички. Мои руки несут аккумуляторную батарею прямо передо мной, я словно террорист-смертник, который собирается взорвать собственный IQ.
Как только меня заметили, бизнесмены оторвались от своих мультимедийных роликов. Люди на семейном отдыхе замахали руками и начали уводить своих детей.
Какой-то парень думает, что он — герой. Он кричит: «Все будет в порядке.» Он говорит мне: «у Вас есть все, ради чего стоит жить.»
Мы знаем, что он — лжец.
Мое лицо потеет так интенсивно, что я боюсь, — электроды могут соскользнуть. Вот мой последний шанс сказать всё, что у меня на уме, и я должен признаться: я не знаю, — хороший ли это конец. И я не знаю, как это исправить. Двери распахнуты и солдаты Национальной Гвардии вылетают как ураган. Я чувствую себя словно один из тех буддистских монахов в Тибете, который обливается бензином на глазах у всех, и пытается поджечь себя своей сломанной зажигалкой. Слишком застенчивый, чтобы спросить зажигалку у случайного прохожего. Я в середине зала в аэропорту. Я капаю потом вместо бензина, мои мысли вращаются бесконтрольно.
Словно из ниоткуда возникает мой дядя, он хватает меня за руку, он говорит: «Если ты причинишь боль себе, Тревор, ты причинишь боль и мне».
Он сжимает мою руку, пока я сжимаю красную кнопку. Я говорю ему, что все не настолько трагично. Я говорю: «Я буду любить тебя и дальше, дядя Генри…, я лишь перестану узнавать тебя».
В моей маленькой голове мои последние мысли — молитвы. Я молю о том, чтобы батарея была полностью заряжена. Чтобы там было достаточно напряжения, чтобы стереть меня полностью, чтобы стереть и тот факт, что я только что признался в любви своему дяди перед сотнями незнакомцев. Я никогда не буду в состоянии забыть это сам.