Зомби

Федоров Андрей Венедиктович

Ариец Роальд тем временем припомнил и записал четыре фамилии. Помахал листком. Папку примял кулаком, прихлопнул ладонью.

— Я выйду, Маш. Запрись? Или как? Жрец-то хоть не сказал, в каком часу устроит нам пожар, но все же бдительность надо соблюдать. Сейчас у нас одиннадцать скоро? Да я сейчас приду!

— Роальд Василии! Хоть бы Борис Николаевич был! Я одна!

— Да чушь это все! Мистика! Так-то сказать! А Борьку я как раз и поищу. Ты что? Всерьез?

— А вы не всерьез?

— Дверь, если хочешь, оставлю открытой. Кричи тогда,

если кто в окно полезет.

— Тогда и я выйду! Или вы эту папку с собой берите! Чего вам смешно?! Сами напугали бедную девку до полусмерти! — Маша очень выразительно прижала руки к груди — положила ладони одну на другую под левую грудь, приподняв ее. Выразительно приподняв. Вообще, Машенька — девочка очень недурственная, ариец! Обрати внимание! И квартира есть. Хотя… куда тебе, Маша! Разве ж его от законной Людмилы оторвешь? Что бы там ни болтали. У отца его Люси уже и два персональных «мерседеса», говорят, есть. Куда уж нам!..

— Я к вам так хорошо отношусь, а вы…

— Ну тогда тоже выйди. Только далеко от двери все-таки не отходи. Я не к тому, что может и впрямь… но, на всякий случай, что ли. Я минут через десять вернусь. Максимум!

И капитан Роальд вышел в коридор, только что, на днях покрашенный в «салатовый», но оттого вонючий, голый, холодный, без привычных ядовито-красных стендов и багровых физиономий в багете.

В тридцать второй комнате взъерошенный Магницкий даже не обернулся, потыкал пальцем в пол:

— Привет! Борька? Борька в двадцатой был.

Капитан спустился на третий этаж, тоже весь

свежеокрашенный, вонючий, с распахнутыми дверями и окнами.

Борис действительно сидел в двадцатой, обозначенной, словно в ней как раз что-то горело, сизым хвостом дыма из двери. Борис писал. Писал натужно, погнутым пером, то и дело откладывая авторучку и потрясая рукой, полоща уставшие пальцы в дыму. Курил же «для похудания» жирный Андрюша Соловьев, чье багровое большое лицо показывалось и словно пульсировало от кашля поверх дыма. А черная голова Бориса вроде бы даже поседела в дыму.

— Привет, Боря! У нас там с Машей полтергейст пошел! Без тебя кранты! Ты когда к нам?

— Да вон! Три листа списывать!

— Отложи, а? Мне, так-то сказать, всех бы твоих на шмонт взять, кто к тебе за две недели приходил. А то, понимаешь, пожаром угрожают. Да нет! Я вполне серьезно. Мне один жрец пожаром грозит.

Борис отложил было листки. Черноглазый, белозубый. Сильно похожий на типичного красавчика-итальянца из фильмов. Прищурился, как в кино:

— Роальд, Алик, Рояль! Иди! А? Ты что? Всерьез шутишь? Да, Соловей! Дача-то эта у тебя, говорят, сгорела?

Соловьев заворочался в дыму:

— Три самосвала песку вывалил на участок в воскресенье! Капустину бы самому там участок дать! Она у меня в болоте тонет! Лучше б сгорела!

— На сваях надо, чудак! Так что, Рояль? Я не понял, — Борис взял у Роальда листок, — это кто у тебя?

— Примерно минут тридцать назад был мне звонок. Какой-то придавленный голосок. Может,

из наших кто разыгрывает? Тогда морду надо бить! Сказал, что он жрец, и предупредил, что сейчас сгорит то, ты его видел, тройное дело, что за семьдесят затертый год. Лежит оно у меня в несгораемом. Прямо мне в телефон: Роальд Василия, мол, такое дело, что то дело сгорит сейчас. Я серьезно! Звонок и такой разговор. Я понимаю, что хренота, но… откуда? Четко мое «фио», номер дела и что он жрец. У нас таких шутников нет. Некому так шутить! И мое, так-то сказать, египтологическое хобби в ход пустил! Не знаю! Почему-то жутко! Или как?

— То дело о тройном убийстве?

— Ну!

— И как он сказал? Жрец?

— Привет, мол. Дело номер такой-то сгорит в одночасье.

— И как оно сгорит? Иносказательно, что ли /

— Да нет! Буквально! Синим огнем. Я так понял.

— У вас, ребята, — всплыл из дыма Соловьев, — перекос умственных данных. Один одного вдребезги не усекает. Синим огнем, жрец… правда, третий, я в смысле, тоже не врубается. А если гравием участок засыпать?..

— Засыпь, — кивнул Роальд, — короче, мне, Борьк, нужен список всех, кто заходил в наш кабинет за две недели. И наших всех перепишу

Борис помотал черной головой:

— Нет! Не понял! Если про то дело, то ты его вчера хотел в архив сдать. Книголюб!

— А я не сдал. Я хотел еще подумать.

— Вот так, — сказал Борис, вставая, — вот и подумай теперь. Сейчас я на два часа отъеду. За два часа, может, ничего у тебя не сгорит? Вообще-то снес бы ты эту старую лапшу в архив от греха, во-первых, а во-вторых, я вернусь, и все объяснишь толком. Дело пока снеси в архив, там эти бабки должны сейчас быть. Это тебе пока такой совет. Все!

Борис собрал листки и вышел в коридор.

— Когда мы с полковником Федоровым работали, — говорил Соловьев, — у нас кофеев никто не пил! Как зарядит нас с утра на всю катушку… сгорит! Утонет, скажи! Кстати, Машеньку-то не продадите часа на два? Мне тут пропечатать пару листиков…

Макагонов, по кличке «Макдональдс», громадный, тяжелый майор с прямыми плечами, но сутулый и стремительный, пригибаясь (как в окопе), войдя, смахнул полой со стола Роальдовы листочки с фамилиями:

— Андрюш! Капустин где? Чего упало? Куда уронил?! Да брось ты все в урну! Запоздал! Ты, Роальд, помни: то, что приходится записывать, не стоит и заучивать! Истинно нужная информация ложится сама в душу навсегда! Слыхал? Писатели!.. 4

Роальд Васильевич вышел в коридор, где Бориса уже и след простыл и где сильно, намекая на последующую головную боль и возможные аллергические реакции, пахло «салатовой», приготовленной, вероятно, не на олифе, а на постном масле… пригорелом к тому же? На лестнице запахло еще сильнее. Секретарша Онучина, спускаясь навстречу, сняла очки и, держа их на отлете (с этими сверкающими сбоку от головы «допглазами», тонкорукая и тонконогая, она напоминала Роальду краба), спросила:

— Опять проводка горит?