Зона сна
Шрифт:
– Добрый вечер, Никита Павлович.
– Опять вы, – пробурчал Скорцев, не поднимая глаз.
– А я иду, смотрю – что-то вы всухую сидите, – объяснил Стас. – Думаю, надо угостить мастера.
– Мастера! Вам же не нравятся мои картины.
– Мало ли, что мне не нравится. Я, например, пью рейнское и не люблю водку, а вы наоборот. Это же не означает, что водка плоха, или что вы плохи, или что я плох. Взять вам водки?
– Нет, спасибо.
– Я сторонник классицизма, и ваши картины вне моих предпочтений, это верно. Однако
– Вот спасибо! Вот уважили старика! «Примитивизм»!
– Да я же не в уничижительном смысле, дорогой мой! А как вы сами это называете?
– Я это называю чистым, незамутнённым искусством, потому что это – взгляд на жизнь человека, не испорченного гнусным материализмом бытия.
– Чистым? Ну, назовут новое направление «пропретизмом». Чистый взгляд… Мне нравится ваша идея.
– Картины мои ему не нравятся, а идея нравится. Что вам надо вообще?
– А! Да. Я хотел спросить, почему вы не выставили свой триптих?
– Вы точно пришли надо мной посмеяться. То примитивизм, то какой-то триптих. Я сроду триптихов не писал. Слово-то какое неприятное, немецкое: триптих.
– Слово греческое, но не в том суть… Как же вы не писали триптихов, когда я сам видел фото?
– А так вот и не писал. Имею право.
– Подвиг вахмистра Степана?
– Что ещё за вахмистр!
– Который спасал императора Павла в 1801 году.
Скорцев рассмеялся каркающим смехом курильщика:
– Вы, помню, называли себя знатоком истории! И по-вашему, Степан – вахмистр? Тоже мне, знаток… Грохнули Павла немцы, и все дела… Никакой Степан не помог…
За неделю он сдружился с Мариной. Она действительно была незаурядной девушкой, получившей хорошее образование. Пусть её суждения были наивными, но из всех членов делегации только с нею Стасу было интересно общаться вне выставки. Правда, его доброе к ней отношение было отношением дедушки к внучке, но ей он об этом не говорил, равно как и о том, что скучает по Мими. Разговоров о Мими они вообще избегали.
В предпоследний день пребывания в Париже жена премьер-министра, мадам Саваж, организовала для Марины экскурсию в галерею Palais-Royal. Галерею эту в конце девятнадцатого века закрывали, едва не снесли из-за ветхости, но решили всё же сохранить, как следует отремонтировав. Но ремонт получился настолько могучий, что только в прошлом году её открыли снова.
Когда Марина позвала с собой Стаса, он согласился сразу. Ведь росписям этой галереи он отдал три года, работая в команде мэтра Антуана!
Но новодел его разочаровал. Ничего похожего на то, что было. Уютный тёплый зал деревянной галереи превратили во что-то чугунно-бетонное.
Он расстроился. Даже собрался уйти и подождать Марину снаружи, как вдруг услышал своё имя:
– Наиболее загадочный мастер того далёкого теперь времени, участвовавший в росписи нашей галереи, – вещала экскурсоводша, – выдающийся художник Эдуард Грох. Загадка в том, что по стилю и мастерству это был один человек, а сохранившиеся документы со всей очевидностью свидетельствуют: их было трое! Парадокс!
Публика заохала и заахала; мадам Саваж с улыбкой кивала во все стороны головою, будто она самолично придумала парадокс по имени Эдуард Грох; Марина в восторге вцепилась в руку Стаса.
– Да-да! Трое! Один из них жил и творил в Париже, руководил фирмой по торговле живописью, был другом Гиацинта Рибо. Другого мы находим в Англии; крупный военачальник лорд Грох картин оставил мало, но стиль их тот же самый, каким был во время ученичества парижского Гроха! И, наконец, третий Эдуард Грох жил в Германии, в Мюнхене.
Она повела экскурсию вдоль стены, демонстрируя работы «раннего» Гроха и «английского» Гроха, а потом подвела к затемнённому отсеку между стеллажами:
– Наследники мюнхенского Гроха живут в Америке; ни о парижском, ни об английском его двойниках они ничего не знают, но сообщили, что их предок был русским дворянином. Воистину, Эдуард Грох явление всеевропейское. Закончив ремонт галереи, мы купили у этих наследников портрет «Незнакомка» его работы, вот он! – И жестом фокусника экскурсоводша включила в отсеке свет.
– Это Мими! – закричала Марина.
Только в последний день, накануне отплытия, Стас понял, что именно беспокоило его при прогулках по Парижу. Он поднялся на этаж, где жила Марина, поприветствовал Сержа и постучал в дверь её номера. Открыла личная горничная Марины, высокая некрасивая девушка.
– Марина Антоновна свободна? – спросил он.
– Подождите. – Горничная сделала неуклюжий книксен и, проведя его в гостиную, ушла.
Отдёрнув штору, он упёрся лбом в оконное стекло, мрачно глядя на вечерний город. Из неведомых глубин памяти всплыли стихи Элюара: «К стеклу прильнув лицом как скорбный страж, ищу тебя за гранью ожиданья, за гранью самого себя…»
Из-за какой-то портьеры, которых столь много было в этом шикарном номере, выпорхнула оживлённая Марина с мокрыми волосами:
– Стасик! Я рада… Но я уже не смогу никуда пойти… А почему ты такой бука?
Он указал в окно:
– Мариночка, развей немедленно мои опасения. Где Эйфелева башня?!
Она внимательно посмотрела в окно, потом на него:
– А что такое «Эйфелева башня»?..
– Не знаешь? Её построили полвека назад!
– Полвека назад! – засмеялась Марина. – Откуда же мне про это знать?