Зона
Шрифт:
Со стороны двухэтажного административного корпуса зона выглядит так. Небольшая асфальтированная площадь, обрамленная щитами производственных показателей, призывами вроде «за честный труд» или «закон — норма нашей жизни», неизбежным кодексом строителя коммунизма и был еще один щит, где было записано, сколько человек освобождены условно, сколько направлено на стройки народного хозяйства, т. е. на «химию», сколько отпущено на поселение, сколько помиловано. Но последняя графа за все время моего пребывания оставалась пустой — видно тут никого не миловали. На этой площади или, как еще ее называют по армейскому, на плацу, устраиваются время от времени общие зоновские осмотры внешнего вида, проверки, генеральные шмоны — личные обыски. Сюда из отрядов идут строем, в ногу, по-солдатски, отсюда кого-то отправляют в отряд подшивать робу, бирку, чистить сапоги и т. п., кого-то в парикмахерскую, кого-то на дополнительную работу за небрежность внешнего вида. Надо ли говорить, что с этой площадью впечатления связаны не самые приятные.
Прямо впереди и слева два двухэтажных здания все из того же бело-серого силикатного кирпича. В переднем второй этаж занимает средняя школа, первый этаж располовинен на два отряда № 5 и № 6. За этим корпусом — длинное одноэтажное сооружение, хозяйственный корпус, здесь парикмахерская, баня, сушилка-прожарка, сапожная и слесарная мастерские, инвентарные склады. Второе двухэтажное здание слева целиком жилое — тут размещены изолированно друг от друга четыре отряда: на первом этаже № 1 и 2-й, на втором №№ 3 и 4. Перед ним поперек вытянулась приземистая одноэтажка: столовая, магазин, его называют ларек или «ларь», библиотека, с другой стороны вход в небольшие мастерские плотника и художника. При надобности это еще и клуб: в столовой по воскресеньям фильм, по праздникам концерт,
Но строгости не для всех одинаковы. Можно отделаться замечанием, могут лишить ларя, могут посадить в штрафной изолятор. Особенно строгий контроль за так называемыми отрицательными элементами («отрицаловы», «положняки», «рыси»), если начальство наступило на хвост, то только и ждут малейшего повода — сразу 15 суток, а то и ПКТ до полугода «за систематическое нарушение внутреннего распорядка». С 1984 года по этой формулировке можно запросто по рапорту администрации схлопотать дополнительный срок. Три раза выскочишь из отряда, и ты уже злостный нарушитель. Все мы там на крюке, для любого обвинения всегда найдется любой формальный повод и самый простой и законный «нарушение локальной зоны» — так «локалка» практически неограниченно развязывает руки администрации. Ты всегда в чем-нибудь виноват, а чем тебя казнят или помилуют — воля начальника. Одни ходят по зоне свободно, это всевозможные «завхозы», «шныри», «козы», т. е. все те, кто поддерживает линию администрации, закладывают кто тишком, кто открыто других зеков. Для других — это нарушение, вплоть до ПКТ (помещение камерного типа, нечто вроде карцера). Так что для кого-то нарушение локальной зоны не нарушение, а для кого-то суровое наказание. Вот тебе и закон, равный для всех. Уже на этом примере видна лагерная справедливость, то отношение к закону, которое прививается в колонии. Настоящий закон — воля начальника. Зона учит уважать не закон, а начальника, это, конечно, далеко не одно и то же, но именно в этом, как мы дальше увидим, заключается суть лагерного исправления и перевоспитания. В этом суть государственной диктатуры и в лагерях она, как и на воле, кует именно тот тип человека, который ей нужен.
Вообще зона — это лабораторная модель государственного режима. Общий режим в лагере — общий для всей страны, всего соц. лагеря, но только в более чистом, что ли, доведенном до схематической ясности виде. Специфика колонии вовсе не исключительная, наоборот, она с предельной ясностью открывает глаза на сущность государственной власти. В чертогах неволи, в наглухо замкнутом, практически недоступном общественности мире, власть сбрасывает с себя маску партийной демагогии, фальшивой демократии, и механизм произвола предстает перед нами в натуре, во всей своей хамской откровенности. Тут они не стесняются. И мы в этом еще не раз убедимся. Почему отсидевшие так осторожны потом на воле, почему они не любят вспоминать жизнь в тюрьме и на зоне? Потому что неприятно, конечно, и страшно, но едва ли не самое страшное здесь то чувство ничтожества и беззащитности перед разнузданным произволом, которое они испытали в неволе, но ведь и на воле та же власть, и они на собственной шкуре знают, что это такое, что там на самом деле за красными лозунгами и плакатиками и признаться в этом действительно страшно. В это не хочется верить. Проще забыть, не вспоминать, чем лишний раз убеждаться в безвыходности, в собственном ничтожестве. Самообман — не лучшее средство для психического здоровья, да себя не обманешь. Все равно остается подспудное чувство страха и беззащитности перед чудовищем власти. Так мельчают, теряют личное достоинство, ломаются люди.
Справа от административного штаба, ближе к промке, спрятана едва ли не самая главная достопримечательность лагеря. Тот приземистый домик в глухом углу бетонного забора промки, окутанный густой паутиной проволочных заграждений, почти не виден. Попасть туда можно только по длинному проволочному коридору, идущему чуть ли не от штаба вглубь, и я долго не знал, что там такое, а побывал там лишь к концу срока. Впрочем, туда никто не спешил. Это тюрьма в тюрьме. В подвалах этого домика камеры штрафного изолятора (ШИЗО) и ПКТ (помещения камерного типа — так сейчас называются бывшие БУРы, бараки усиленного режима). Что и говорить, не очень веселое место и от то, что печально известные БУРы переименовали в ПКТ, мало что изменилось.
Ну и в довершение общей лагерной картины — военная охрана, рота. Каждая зона имеет два официальных наименования: как предприятие и как военная часть. УЩ 49/47 — это номер предприятия, а в/ч — это номер военного предприятия, роты, охраняющей лагерь. Администрация и наемные контролеры относятся к управлению ИТУ, а рота — к внутренним войскам. Разное подчинение дает охране некоторую независимость от лагерной администрации и взаимный контроль, частенько они между собой спорят. Казарма роты с внешней стороны лагерных ограждений. Караул несут на вышках по периметру забора и в стеклянной башне на крыше административного корпуса, откуда просматривается вся территория зоны. Ночью лагерь освещен, вдоль забора везде фонари, по проволоке пущен ток и кроме того подключена сигнальная система. В случае нарушения ограждений — тревога, солдатам дано право стрелять в нарушителя. Говорят, за каждое такое попадание солдату полагается отпуск, поэтому они не пропускают случая. На моей памяти, правда, здесь никого не ухлопали, хотя беглецы были. Не знаю, чем объяснить: то ли солдаты зевали, то ли рука не поднялась — солдаты здесь в основном русские. На других зонах, где охраняют азиаты, их называют «черные», осечек, говорят, не бывает. Рота предназначена не только для наружной охраны, но и внутренней — проводит генеральные шмоны по отрядам и на плацу, усмиряет волнения. Как они усмиряют, я не видел, но по учебным нашествиям солдат в отряды можно представить. Собаки, дубинки. Метровая, прорезиненная дубинка — тяжелая вещь. При мне их не пускали в ход, солдаты давали потрогать, подержать на весу. Но в подвалах ШИЗО эти дубинки, случалось, применялись по прямому назначению. Взбунтовавшуюся камеру гонят вдоль коридора под градом дубинок с обеих сторон. Действует, как свидетельствуют сами побитые, безотказно.
Братва
Такова
В эту первую ночь не успел я раздеться, подходит к шконке щеголеватый парень и просит показать приговор. Достаточно вежливо, как объяснил — из любопытства. Я протягиваю приговор, и тут появляется завхоз Харитонов, предлагает попить с ним чайку. Идем вместе в каморку завхоза, они заваривают чай, читают приговор, первая моя беседа в отряде. Чифирь для меня слишком горек, делаю «купчик», т. е. разбавляю водой, такой чай с конфетами я пью в охотку, впервые после ареста. Знакомство наше было сумбурным и дружеским. Их интересовало мое дело, моя жизнь — я рассказывал все, как есть. Прокомментировал приговор, сказал, что он сфабрикован и никакой вины за собой не признаю. Я так всегда и всем говорю. Отношение сочувственное. Однако политика для них дело малопонятное. Отношение строится по такой схеме: против власти, значит против ментов, значит наш человек. Просто и ясно. Особого интереса или удивления, возмущения таким приговорам нет. И в этот раз и много потом я видел, что зеков беззаконием не удивишь. Им и в голову не приходит, что власть должна иметь какие-то ограничения, что она ответственна перед законом. Нет, в их представлении власть — значит все можно, что хочу, то ворочу. По этой логике обычно строятся отношения и между зеками. Всякие должностные зеки, например, завхоз, дневальный, бугор, имея реальную власть, не имеют понятия о ее допустимых пределах, эти пределы устанавливает только чье-то сопротивление, чей-то кулак, но вне этих границ, в общении со слабыми — полный произвол. В этом не видят ничего зазорного, считается, что так и надо, ибо те, кто на должности, просто копируют административную, официальную власть. Ее можно обмануть, от нее можно держаться подальше, как-то приспособиться, но ограничить, найти на нее управу, призвать к законности по зековским понятиям нельзя. Это все равно, что плевать против ветра. Власть — это есть закон. Понятие подчиненности или ответственности власти перед народом, перед законом мало у кого укладывается в голове. Поэтому все политические дела, связанные с защитой прав, с совершенствованием законодательства, с требованием осуществления власти в рамках закона, как правило, воспринимаются однозначно: как попытки свержения власти, как борьба против государственного строя. Это людям понятно и многие, а среди зеков подавляющее большинство, относятся к этому весьма сочувственно. Пусть мало шансов, пусть безнадежно, пусть сами они ничего сделать не могут, но тот, кто борется с властью, для большинства зеков — уважаемый человек.
Такая точка зрения, конечно, расходится с официальной, но возьмите органы нашей государственной власти — в основе их отношения к правозащите все тот же примитив: любые попытки законного ограничения власти однозначно воспринимаются как покушение на власть, на государственный строй. Какое может быть правосознание у народа, если его нет у правителей? Если борьба за законность десятки лет квалифицируется компетентными органами противозаконной? Если одно только несогласие с произволом гос. аппарата карается как преступление против государства? Если при всей нелюбви к политике и равнодушии к какой бы то ни было борьбе за власть попадаешь в разряд политических преступников, антисоветчиков и врагов социализма? Именно с таким ярлыком я и угодил за решетку, именно так меня все и воспринимали. Но в отличие от КГБ зеки в большинстве своем относились к моим «преступлениям», если не равнодушно, то, что случалось гораздо чаще, благожелательно.
…Володя Задоров, тот, кто подошел первый за приговором, слушал молча и вскоре незаметно ушел. Это был симпатичный, крепкий парень, так же, как и Харитонов, местный, из Каменск-Уральска. С ним мы потом сойдемся довольно близко. Саша Харитонов, примерно моих лет, долговязый, жилистый, поначалу тоже производил неплохое впечатление, ну хотя бы тем, что сразу принял как своего, распахнулся, мол, народу много, а поговорить де вот не с кем. Правда оказался чересчур болтлив. Его мало интересовало, кто я, каково мое дело, его интересовал он сам и все, что могло быть ему полезным. Говорил беспрестанно, путано, перескакивая с пятого на десятое, пока не охватил, кажется, все, о чем мог бы сказать хоть слово, и пока я не начал злиться, засыпая на стуле. Ну, прежде всего, рассказал, какой он хороший боксер и что должность завхоза считается козьей, но он тут никого не боится. Так и спросил меня: как я отношусь к должности завхоза, дневального? А как я мог относиться, если слышу об этом впервые? «Ничего, скоро узнаешь», — сказал Харитонов и добавил, что плохое мнение об этих должностях — предрассудки, все зависит оттого, кто как себя поставит. Жить, мол, надо только для себя, не обращая внимания на других. Вот он только недавно назначен завхозом, отрядник Виктор Васильевич пригласил его из другого отряда. Еще не обжился, как следует, не наладил связей, но скоро будет жить как король, так что я могу всегда приходить к нему поговорить, попить чаю. Завхозы обычно управляют кулаками, но он рассматривает это как крайнюю меру и потом надо не самому бить, а сколотить вокруг себя верных людей, они и должны быть на страже порядка. Что-то туманно спрашивал, нет ли у меня по Москве знакомых для продажи золота или платины, но тут же как бы спохватываясь, откладывал эту тему на потом, обещая провернуть с моим участием большие, выгодные дела. Попал он, считает, по ошибке, несправедливо. Обвинили то ли в краже, то ли в спекуляции платины и что-то нашли у него, но говорит, что это подстроено ментами, с которыми спуталась его красавица жена. Нет, он не уверен, что спуталась, но подозревает, он очень ревнив тем более, что отношение жены к нему непостоянно: то любит, но не любит, то приедет на свидание, то не идет. Теперь он готов простить ее за все, лишь бы она призналась во всем, не подскажу ли я, как лучше с ней разговаривать и как надо ей написать, чтоб она была вполне откровенна. Я спросил Харитонова: почему меня так неудобно поселили, на самом краю, на виду? «Так надо», — загадочно отвечает и обещает в скором времени, если я буду вести себя правильно, т. е. никого не слушать, кроме него, устроить поудобнее. Тут я сходил за трубкой и впервые после месячного перерыва, после предупреждения краснопресненского соседа по нарам Торчинского, закурил. Глаза у Харитонова загорелись: «Где ты положил свои вещи, где лежит трубка?» Все под подушкой, на шконаре, тумбочки мне пока не дали. Он выдвинул ящик своей тумбочки: «Храни трубку здесь, а то уведут..» Месяца через полтора Харитонова неожиданно вызвали в штаб и больше он в отряде не появился, вещи ему приносил дневальный. С ним, Харитоновым, исчезла и моя трубка насовсем, дорогой подарок Коли Филиппова.