Зощенко
Шрифт:
<…> Но с деньгами плохо. И с продовольствием несколько хуже, чем было, так как один паек потерял (который давал „Крокодил“). Основной же паек (по Союзу) не отняли. Надо полагать, и впредь буду получать, но гарантии, конечно, нет.
<…> Из гостиницы пришлось уехать (так как приехали делегаты на сессию). Ютился я по знакомым — то в одном месте, то в другом.
В общем, было холодно, неуютно и неудобно.<…> В последние месяцы не был уверен, следует ли приезжать, поскольку так у начальства проштрафился. <…> Нельзя было предвидеть такую неожиданность. <…>».
Во всем
Положение «штрафника» оттягивало столь желанное, после того что произошло с ним в Москве, возвращение в родной Питер. Следовало дождаться завершения этой истории. Официального ответа из ЦК на свое «признание» Зощенко не получил, но письмо Щербаковым было прочитано и, как теперь известно по пометкам чиновников, «приложено ко всем материалам о книге Зощенко». Таким образом, в Управлении пропаганды и агитации на него в 1943 году завели досье.
А запущенная в дело идеологическая перемолочная машина продолжала свой рабочий цикл. Это и было, собственно, ответом ЦК — и персонально Зощенко, и всем вовлеченным в очередной проворот машины.
В начале февраля Зощенко вместе с Н. Асеевым и И. Сельвинским прорабатывали на расширенном пленуме правления ССП. Но критика этих отобранных авторов-штрафников в докладе нового председателя Н. Тихонова (сменившего отстраненного с этого поста за допущенные ошибки А. Фадеева) была еще сдержанной. Зато вскоре, в том же месяце, на Зощенко обрушился удар из главного идеологического калибра — подготовленная по указаниям Жданова уничтожающая статья в «Большевике».
В статье «Об одной вредной повести» говорилось:
«В жесточайшей борьбе против немецко-фашистских захватчиков вместе со всем советским народом участвуют наши писатели. В дни Отечественной войны они показали себя верными сынами родины, достойными патриотами, отдающими все свои силы и знания делу победы над заклятым врагом. Большое впечатление произвели на нас, ленинградских рядовых читателей, „Радуга“ Василевской, „Непокоренные“ Горбатова, „Фронт“ Корнейчука, „Народ бессмертен“ Гроссмана, произведения Николая Тихонова, Алексея Толстого. <…>
Иное, прямо противоположное впечатление оставляет пошлая, антихудожественная повесть Зощенко „Перед восходом солнца“, напечатанная на страницах журнала „Октябрь“.
Повесть Зощенко чужда чувствам и мыслям нашего народа. Зощенко декларирует, что материалы его повести „говорят о торжестве человеческого разума, о науке, о прогрессе сознания“, но в действительности вся повесть построена на обывательском восприятии мира. <…>
<…>Что же потрясло воображение писателя — современника величайших событий в истории человечества?
В ответ на это Зощенко преподносит читателю 63 грязных происшествия, 63 пошлых истории, которые когда-то, с 1912 по 1926 год, его „волновали“.
<…> С отвращением читаешь эти пошлые рассказы о встречах с женщинами. У Зощенко женщины изображены лишенными морали и чести; они
<…> Вся повесть „Перед восходом солнца“ проникнута презрением автора к людям. Судя по повести, Зощенко не встретил в жизни ни одного порядочного человека. Весь мир кажется ему пошлым. Почти все, о ком пишет Зощенко, — это пьяницы, жулики и развратники. Это грязный плевок в лицо нашему читателю. Повесть заполнена персоной самого Зощенко. „Люди пошлы. Их поступки комичны. Я не баран из этого стада“ — так относился к народу Зощенко уже в 18 лет. Это хамски-пренебрежительное отношение к людям он пропагандирует в своей повести, клевеща на наш народ, извращая его быт, смакуя сцены, вызывающие глубокое омерзение. Нет возможности на страницах советской печати даже передать содержание такого гнусного рассказа Зощенко, как „Умирает старик“, где темой является изображение похоти умирающего.
Вся эта гадость сдобрена невежественными лженаучными рассуждениями об исследовании человеческой психики, причем автор с поражающей наглостью объявляет о тождестве своих „откровений“ с учением гениального русского ученого Павлова об условных рефлексах. Чего стоит хотя бы такое открытие, что „вся медицина возникла… из науки о снах“.<…>
<…> Приходится удивляться, как же могло случиться, что ленинградский писатель ходил по нашим улицам, жил в нашем прекрасном городе и нашел для своего творчества только никому не нужное, чужое, забытое. Тряпичником бродит Зощенко по человеческим помойкам, выискивая что похуже. Как-то не верится, что в дни Великой Отечественной войны автор, знавший о борьбе ленинградцев за свой город, о самоотверженном труде советских женщин, знавший многое, о чем будут слагать песни в веках, нашел возможность писать только о невежестве и пошлости.
В суровых условиях Отечественной войны особо ярко выявились мужество, стойкость, непримиримость, чистота и принципиальность советского человека — качества, доказанные величием его дел.
Не видел этого Зощенко!
<…> Видимо, автор повести находил время потолкаться по пивным, но не нашел в своей жизни и часа, чтобы побывать на заводах.
Противно читать повесть. Непригляден и сам автор. Напрасно мы думали в свое время, что Зощенко искал заплеванного обывателя, стремясь показать его как умирающую частицу давно забытого прошлого. Будничная, ничтожная суетня, темный быт, мелкая жизнь мелких людишек — вот основной сюжет всех произведений Зощенко. Герои его произведений — это пакостники, приспособленцы, притаившиеся где-то в тени до „лучших“ времен.
А теперь мы думаем, что этот „птицевод-сапожник“, „враг интеллигентского труда“, герой повести „Перед восходом солнца“ и есть оставшийся в жизни, владеющий пером обыватель.
В Советской стране немного найдется людей, которые в дни борьбы за честь и независимость нашей родины нашли бы время заниматься „психологическим ковыряньем“, изучая собственную персону. Советским людям скучать некогда, а рабочим и крестьянам никогда и не были свойственны такие „недуги“, в которых потонул Зощенко.