Зощенко
Шрифт:
Долгое время, как уже сказано, они держались дружно. Когда Лунц, серьезно больной, оказался за границей, все «серапионы» посылали ему нежные письма, и даже сдержанный Зощенко пишет, что сын его Валерка умеет говорить слово «Люнц» — «передай ему привет от “Люнца”», — отвечает растроганный Лунц.
Лунц, которого называют иногда идеологом «серапионов», умер рано, в двадцать три года, но «серапионы» старались помогать друг другу — хотя бы в память о «Люнце»…
В 1927 году организовалось кооперативное «Издательство писателей в Ленинграде», при активном участии «серапионов», и один из них, Груздев, писан Горькому на Капри: «“Издательство писателей в Ленинграде” объединило Федина, Зощенко, Слонимского, Тихонова…»
Многое их сплачивало, а что-то разъединяло. Жизни
Кто и как будет определять твою «художественную квалификацию» — вот вопрос! Невольно хочется как-то «подсуетиться», высунуться, забежать вперед… Но пайковый вопрос разлучил их не сразу.
Жена Всеволода Иванова вспоминает (Иванов Т.О. Зощенко// Вспоминая Михаила Зощенко. Сборник):
«С “серапионами” были у Всеволода самые прочные и длительные дружеские связи, что стало для меня сразу очевидным. Груздевы устроили специальный “прием”, на который Всеволод повез меня в 1929 году знакомиться со всеми “серапионами”.
Каждый год “серапионы” отмечали “свой” день — 1 февраля. Став москвичом, Всеволод ездил в Ленинград “на дату”. 30 ноября 1925 года Всеволод пишет Горькому: “В феврале будущего года, Алексей Максимович, исполняется пять лет Серапионов. Приезжайте в гости к первому февраля в Ленинград! Будет весело, мы собираемся каждый год и веселимся. В прошлом году было очень хорошо!”
О той встрече, когда “было очень хорошо”, рассказывал мне не только Всеволод, но и Михал Михалыч <Зощенко>, который был инициатором розыгрыша Груздевых, в чьей квартире происходили серапионовские встречи. Чем-то отвлекши хозяев на кухню, расшалившиеся, как мальчишки, “серапионы” быстро перетащили и переставили в чинной груздевской квартире всю мебель и очень радовались изумлению и растерянности аккуратных Груздевых. В черновиках “Истории моих книг” Всеволод пишет: “…Я любил и люблю поныне 'Серапионовых братьев'. Мы были и учителями, и учениками друг у друга. Когда М. Горький познакомил меня с молодыми писателями 'Серапионовыми братьями' из Дома искусств, я стал 'серапионом' и принял шуточную кличку 'брат алеут'”.
Илья Александрович Груздев рассказывал мне, как всех их поразил в первый свой приход к ним Всеволод, какое впечатление произвел прочитанный им рассказ, начинающийся так: “В Сибири пальма не водится…”. Рассказывал Илья Александрович и о реакции Михал Михалыча. Уже на второй встрече он сказал: “Не валяй дурака, Всеволод, а скажи прямо, какой университет ты окончил. Это ведь только Веня Каверин, утомленный своим образованием, поддается на твои факирские фокусы”.
В письме литературоведу Н.Н. Яновскому Всеволод писал: “…Например, я никак не могу согласиться, что взгляды группы 'Серапионовы братья' так уж чужды нам. Во-первых, взгляды эти не представляли такую уж монолитную философию и единую эстетику, о которых, кстати сказать, мы знали тогда очень мало. 'Серапионовы братья' были разные люди, и нельзя путать статью Л. Лунца — очень молодого человека, с очень молодыми, пылкими воззрениями, — с жизненным путем многих, весьма отличных, как Федин, Зощенко, Тихонов, — советских писателей”.
Всеволод в “Истории моих книг” рассказывает: “Жили мы почти голодно, почти дружно и почти весело. Мы собирались один раз в неделю. Мы были безжалостны друг к другу. Несешь рассказ и думаешь получить одобрение, порадоваться, а приходилось порой испытывать ужас и презрение к самому себе.
Не замечая ни испуга на лице автора, ни сострадания на лицах других 'серапионов', очередной оратор — особенно хорош был в этой роли Н. Никитин, 'брат ритор' — обстоятельно разбирал, хвалил или дробил прочитанное. Слышался сердитый баритон Федина, радостный тенор Льва Лунца, и умоляюще сопел Шкловский — он хоть и не принадлежал к 'серапионам', но
— Хорошо бы приобрести мешок муки, поставить его в углу — и чтобы каждый приходил и брал себе, сколько ему нужно.
Мы были разные, то шумные, то тихие, то строптивые, — и литературу мы понимали по-разному, но все вместе мы полны были страстного желания совершенствоваться. Во имя этого мы были безжалостны к слабостям друг друга и приходили в кипящую радость при успехах”».
Многое случилось в их жизни… В 1943 году Фе-дин помог Зощенко, дав положительный отзыв на его повесть «Перед восходом солнца». Но повесть эта все равно сыграла в судьбе Зощенко самую роковую роль. Николай Тихонов, «бесстрашный гусар», в декабре 1943 года — на расширенном заседании Президиума Союза советских писателей, посвященном журналу «Октябрь» (где были опубликованы первые две части повести), называет «Перед восходом солнца» «вредным произведением», затем подвергает резкой оценке творчество Зощенко в статье «Отечественная война в советской литературе» (Большевик. 1944. № 3, 4). Впоследствии — ссылается на то, что «ему приказали»… Да — «пайковый вопрос» довольно резко повлиял на «братьев».
Заглянем в самый конец истории «Серапионовых братьев»… Некоторые из «серапионов», повторю, стали знаменитыми советскими писателями — Федин, Тихонов, Каверин. Портрет Тихонова — почтенного седого старца в строгом «партийном» костюме со звездой Героя Социалистического Труда висел в холле Дома творчества писателей в Комарове, и у дерзкой литературной молодежи никакого почтения, помню, не вызывал. Вениамин Каверин написал замечательную книгу «Два капитана», ставшую «советским бестселлером», особенно для подростков, потом было еще несколько заметных романов… В исповедальных записках, появившихся уже после перестройки, Каверин откровенно признал, что дарование его оказалось небольшим, и после «Двух капитанов» ничего значительного он не создал. Но, как говорится, дай Бог каждому такой скромности… Единственный из «серапионов», кто остался читаемым и любимым и после советской власти, — это Михаил Зощенко. Может быть, прав Марсель Пруст, утверждавший, что от литературы в веках остается только гротеск? Из всех «серапионов» самый успешный — Зощенко… Он же — самый несчастный и гонимый.
В середине шестидесятых я видел Михаила Слонимского. В Доме Зингера… Тогда наметилось что-то похожее на бурные двадцатые, и я, загоревшись литературой, пришел сюда, в знаменитый «Дом под глобусом», который воспел еще Заболоцкий: «Летел по небу шар крылатый, и имя Зингер возносил». Это — Дом книги, один из самых знаменитых литературных домов Петербурга. Здесь после революции открылось сразу множество интересных издательств, и по извилистым лестницам в стиле модерн бегали молодые гении — Хармс, Введенский, Алексей Толстой, работали редакторами Алейников и Маршак. Здесь ходил и Зощенко. Издавался в Гослитиздате. Здесь встретил самую, пожалуй, большую любовь своей жизни — Лидию Александровну Чалову.
В шестидесятые годы на третьем этаже, за широкой парадной лестницей, в узком коридоре было издательство «Советский писатель», и при нем — литературное объединение, выпустившее многих известных — и уже почти забытых — хороших писателей. Михаил Леонидович Слонимский — высокий, сутулый, горбоносый, седой, в разношенном твидовом пиджаке, грустный, доброжелательный, мудрый, сильно влиял на нас даже одним своим присутствием. Он был «из прошлого», великого и загадочного — и уроки прошлого были нам очень важны. Шепотом между нами говорилось, что Слонимский — не лучший из «серапионов», шел на уступки власти, порой даже — недопустимые (как нам казалось из наших, довольно уже безопасных годов). О прошлом Михаил Леонидович говорил мало, и уже гораздо позже стало известно, что именно он — главный друг Зощенко, бывший с ним в самые горькие для того минуты. Да, по-разному сложились судьбы когда-то дружных «Серапионовых братьев», некоторые из них «гнобили» Зощенко… и когда было можно — помогали ему. А когда-то казалось им: братья навек.