Звездочка
Шрифт:
— Ты лучше это оставь, слышишь? А то…
Она сделала комически испуганное лицо, но вдруг прыснула, прищурилась и протянула:
— Теле-е-ночек!..
И тут Паша толкнул ее плечом. Она хотела что-то сказать, но только сжала кулачки и, повернувшись, пошла прочь. Паша растерянно смотрел ей в спину.
— Ты понял, что я сказал? — услышал он. — Зайди после урока в комитет.
В нескольких шагах стоял Михайлов. Таким ледяным тоном он с Пашей не говорил никогда. В скуластом лице комсорга училища — суровость, в глазах — недоумение.
Через час Паша был в комитетской комнате. Там уже сидела Родникова. При виде
— Ну, я чуть не затеял дела! Все из-за этой проклятой контузии… Со зрением у меня неважно. Иной раз такое почудится!.. Понимаешь, увидел я тебя сегодня во дворе с Марусей, и мне показалось, будто ты… ударил ее. «Вот тебе и плюс! — думаю. — Образцовый групкомсорг, лучший ученик — и такое хулиганство». Вызвал Марусю, спрашиваю: «За что он тебя ударил?» А она мне: «Что вы! Мы силой мерились».
И Михайлов весело засмеялся.
Паша сидел, не смея поднять глаз. Вышел он из комнаты, ничего не сказав.
И вот теперь все думает, вспоминает. На том собрании, где он говорил, что все надо делать постепенно и аккуратно, он еще сказал так: «Надо, чтоб комсомолец каждый день получал какой-нибудь плюс. Например, чтоб прочитал полезную книгу или еще что-нибудь хорошее сделал. Сегодня маленький плюс, завтра маленький плюс, послезавтра маленький плюс — и как-никак получится много». Ему хлопали в ладоши. А оно вот какой получился сегодня плюс! Такой плюс, что все спят, а он ворочается…
2. ЕЩЕ ОДНА НЕПРИЯТНОСТЬ
Беда, говорят, не приходит одна. Через три дня, когда Паша все еще размышлял, сказать или не сказать Михайлову, что он, первый ученик и групкомсорг, все-таки Марусю толкнул, случилась новая неприятность: исчез Мюн. А Мюн — из одной с Пашей группы. Вот тебе и образцовый комсорг, у которого комсомольцы дезертируют из училища!
Собственно, никакого Мюна не было, а был просто Сеня Чесноков. За неисправимую страсть к выдумкам ребята прозвали его бароном Мюнхаузеном, но потом сжалились, барона совсем из прозвища выбросили, а Мюнхаузена сократили до «Мюна».
Явился Чесноков в училище спустя месяц после набора, прямо из Москвы, с путевкой от Министерства трудовых резервов. Был он худой, загорелый, с синими, как у девушки, глазами, важный. С левой стороны на выцветшей военной гимнастерке позвякивали три медали.
Прежде чем отправиться к директору, он сел в училищном сквере на садовую скамейку и внимательно, по-хозяйски, посмотрел на ремесленников.
— Ну, как вам тут? — спросил он строго. — Хорошо кормят? В баню водят? Мыло выдают?
— А как же! — сказали ребята. — Выдают.
— А табак? Исправно получаете?
— Устава не знаешь, — снисходительно ответил Степа Хмара. — Ремесленникам курить не положено.
— И правильно, — одобрил прибывший, — не курите, ребята. Пагубная привычка. У нас в эскадроне один казак приучил свою лошадь махорку смолить. Как эскадрон в атаку, так он ей сейчас в зубы цигарку. Немцы увидят, что у лошади из
Потрясенные, ремесленники молчали.
Первым пришел в себя скептик Хмара.
— Врешь! — сказал он. — Где это видано, чтоб лошади курили!
Прибывший даже не взглянул на него. Молча вынул из нагрудного кармана помятую папироску, расправил ее между пальцами и чиркнул зажигалкой.
— Ну, покурим в последний раз. Не положено, значит, и спорить не об чем.
— Да ты зачем сюда пришел? — спросили сразу несколько голосов.
Прибывший удивленно поднял синие глаза:
— Как — зачем? Прибыл оформляться в рабочий класс. Вот докурю и пойду к директору. Где он тут у вас?
Вечером Сеня Чесноков лежал в комнате № 7 и рассказывал притихшим ребятам свою биографию. Жил он в Ленинграде у тетки, во время блокады голодал. Когда наши пошли в наступление, пристал к саперам, потом перебросился к кавалеристам. Часто ходил в разведку.
— Чего же ты к нам пришел? — спросил Гриша Протупеев, который всегда мечтал о Суворовском училище. — Тебе же прямая дорога в суворовцы.
— У суворовцев тоже хорошо, но, понимаешь, меня сюда потянуло.
Сеня Чесноков оказался парень хоть куда: проворный, компанейский, веселый. Быстро организовал фехтовальный кружок, душевно играл на баяне, а «барыню» танцевал с такими вывертами, что все от смеха покатывались. Никто лучше его не заправлял койку и не начищал до такого сияния ботинки, пуговицы и бляху на ремне. О международных делах судил, как о своих собственных. И не было бы лучше его комсомольца в училище, если б не одна особенность: ни с того ни с сего возьмет и расскажет какую-нибудь историю, до того невероятную, что ребята от изумления первое время лишались дара слова.
И вот этот Сеня Чесноков, когда до окончания училища оставалось всего четыре месяца, вдруг исчез.
Случилось это так.
Однажды в училище донеслось из сквера гортанное пение. Время было послеобеденное, свободное. Ребята высыпали в сквер. Перед зданием стоял подросток в пестрых лохмотьях. Огненные глаза с блестящими белками, коричневая кожа лица, на ворохе вьющихся иссиня-черных волос — маленькая розовая кепочка. В руках он держал гитару с огромным красным бантом на грифе, а у ног его сидел пес волкодав с репейниками в бурой клочковатой шерсти и с досадой смотрел куда-то в сторону маленькими, как у медведя, глазами. Живописный подросток поклонился на три стороны и на ломаном русском языке сказал:
— Начинаем интересный представлений. Гриша, ходи!
И заиграл марш.
Пес не спеша поднялся на задние лапы и с мрачным видом зашагал по скверу.
— Правый! — крикнул оборвыш.
Пес что-то проворчал и с досадой повернул направо.
— Левый!
Пес повернул налево. Но вдруг сел и ожесточенно заскреб лапой за ухом.
— Ходи! Ходи! — кричал оборвыш, пиная пса ногой.
Пес бросил чесаться и упрямо прижался к земле.
— Не хочет! — огорченно сказал оборвыш. — Ничего, он сычас другой сделает, он сычас скажет «мама».