...А до смерти целая жизнь
Шрифт:
Правда, чутко сказано? (Это Решетов.) Сегодня день опять какой-то неполный, растраченный по мелочам. И почему-то не было твоего письма.
Зато было письмо из дому. Ругают вежливо, что редко пишу. В самом деле, обнаглел я, и меня надо ругать.
Отругай меня как следует, тогда я исправлюсь.
Знаешь, о чем я сейчас думаю? О том, что история знает случаи, когда люди сходили с ума от любви. Кажется, это же грозит мне. Если постоянно думать о чем-то одном, то очень легко приучить мозг не воспринимать ничего другого. Так можно прийти, по шутливому выражению Энгельса, к «равному самому себе состоянию». Впрочем, зря я это говорю, с ума я не сойду. Я уже давно сумасшедший.
Да, все это шутки, а если серьезно говорить, то очень нелегко мне без тебя. Но ничего, сил у меня хватит, будь спокойна».
«14
Второй день проследует меня эта песня:
И уходят со школьных дворовшестьдесят незнакомых дорог,Ты в тетрадный листокнапиши адресокВ несколько синих строк…И наплывают воспоминания. Школа. Беспечное детство. Чернила, вылитые однажды со злости на голову соседа по парте… Помню, как однажды меня не пустили на урок химии из-за опоздания, как я под моросящим осенним дождем проник в класс через… окно на третьем этаже с риском грохнуться вниз, пробираясь по ветхому и узкому кирпичному карнизу. Мной руководила в тот момент не любовь к наукам, конечно, а непреодолимое желание «насолить». Я надеялся, что можно выгнать за дверь, а за окно меня выкинуть не решатся. Я был почти прав. Когда моя стриженая голова показалась в окне, к великому удовольствию всего класса, учительница не замедлила открыть рамы и втащить меня в комнату. Но блаженство было коротким: через ту же ненавистную дверь меня немедля выпроводили к директору…
Приятно иногда вспоминать эти пусть даже не совсем приятные минуты:
Давным-давно баклуши било детство,Махру курило ярую тайком,Но разве есть на целом свете средство,Чтобы забыть о времени таком?..»Да, сын, средства такого нет.
ПИСЬМО ПЯТНАДЦАТОЕ
Отчетливо помню тот промозглый осенний день, когда меня вызвали в школу: «Вы знаете, что натворил ваш Саша?..»
Директора, Юлию Романовну, как и меня, напугало не столько само событие, сколько та обстановка, в которой совершалось «геройство». У меня и теперь сердце заходится, когда вспоминаю все, о чем узнал тогда.
Нудный, трясучий дождик, «брысево» — так назывался он у нас дома. Черные от свинцового неба школьные окна. Мокрая во двор выходящая стена. Ослизлый и выщербленный карниз — выступчик в четвертушку кирпичины! И по нему, прижимаясь к стене, пробирается мальчишка с прикрученным к поясному ремню портфелем. Один неверный шаг… Один надтреснутый кирпич… Ослизлый мох, подвернувшийся под подошву ботинка… Соскользнувшие с подоконного выступа пальцы… Только одной, любой на выбор, из всего перечня случайностей с избытком хватило бы на самое страшное. Этаж-то третий!
— И ради чего?! — возмущается Юлия Романовна, — Рисковать, чтобы доставить удовольствие классу и несколько острых минут учителю?
Конечно, дома был у нас с тобой мужской разговор: нужно было совершенно точно узнать, во имя чего проявлено «геройство».
Ты улыбался. Ямочки на щеках, а глаза задумчивые и чуть грустные.
— Ради чего, Саша? Класс позабавить?
— Просто хотел доказать…
— Что?
— Что, если захочу, — смогу.
— Интересно. Но ты же у нас наблюдательный, разве не приходилось примечать: люди, они все больше норовят через дверь…
Молчание. И улыбка.
— На что тебе это все-таки?
— Ну, мало ли… Вдруг придется.
Ты внезапно посерьезнел. Улыбка погасла. Сказал, будто гвоздь забил:
— Человек должен уметь все.
И снова заулыбался. Теперь уже чуть виновато, словно извинялся за доставленные переживания и хлопоты.
И допускаю, что ты мне сказал не все. Ну, конечно, поманила тебя и «дымка геройства» и неизбежные лавры озорной славы… И мне когда-то было одиннадцать, и во мне в ту пору «под завязку» было и озорства и бесстрашия. Как-то, помню, запросто сжевал учительскую записку, врученную набедокурившему дружку,
Но твой ответ, признаться, подсказал мне и уместный финал нашего разговора:
— Скажи, Саша, как по-твоему, может человек, если, разумеется, очень захочет, удержать себя от очередной глупости, на которую уже совсем решился?
Вопрос не обескуражил тебя, хотя и слышался в нем явный подвох. Ты ответил спокойно, с ясной и понимающей улыбкой:
— Я думаю, может.
– Вот и хорошо. Я прошу: никогда больше не ходи по карнизам. Сможешь?
— Смогу.
…Только почему ты не во всем признался Татьянке, почему утаил ту, высшую сущность поступка? Я догадываюсь как будто: ты, как всегда (а может, и еще старательнее), избегаешь похвал и тем более восхищений — слишком горький привкус после, как в той истории «падения» к двойке по английскому. И потом, ты уже давно — как я стал теперь понимать — без шума, без лишних фраз готовил себя к чему-то предельно важному. Готовил, еще никак не называя это. Просто приучал к железной формуле необходимости, а она была в твоем представлении простой и бесхитростной: уметь все. Даже точнее, пожалуй: уметь решиться на единственно необходимое. Прав я или нет?
Дочитаем, однако, твое письмо.
«Татьянка, родная моя, зачем ты сокрушаешься, что я принял близко к сердцу твою минутную слабость, вызванную неудачным распределением? Как же иначе я мог ее принять?..
Ты говоришь, тебя влечет романтика? Это замечательно, ведь и я в какой-то степени романтик, каждый человек, который любит и понимает жизнь, не может, обойтись без романтики. Но давай разберемся: что же такое романтика? Может, мы понимаем ее по-разному? Я не покушаюсь на твои планы, пойми меня правильно, но позволю себе спросить: почему романтика влечет тебя именно в Тюмень? Почему ты думаешь, что для того, чтобы найти романтику в жизни, нужно непременно куда-то ехать? По-моему, ее можно найти где угодно, лишь бы было желание найти. Повторяю, мне абсолютно неважно, где мы будем с тобой искать романтику, и если твой выбор пал на Тюмень, то я полагаюсь полностью на твою интуицию и говорю: согласен. Для меня уже то романтика, что мы с тобой вместе, родная моя… Берегись, «товарищ Тюмень»! Скоро приедут к тебе двое влюбленных переделывать твою жизнь!
А пока желаю тебе успехов в учебе. Ведь, чтобы добывать романтику, надо много знать. Впрочем, главное — надо понимать жизнь. А мы с тобой понимаем ее…»
«15 марта.
Татьянка, знаешь, чем твой Сашка только что занимался? Угадай! Не угадаешь. Дурью мучался: сделал рогатку и стрелял бумажками в лампочку. Зачем? Ты спроси, он сам не знает зачем. Просто устал за день и захотел дать отдых голове.
…Вот и опять из нашего радиоузла транслируют записи концертов. Шум здесь стоит страшный, и поэтому слушать можно только в наушниках. Хорошие песни, как они помогают здесь! И в то же время я очень скучаю по классической музыке, ее здесь редко услышишь, а если и услышишь, то в радиоузле всегда найдется какой-нибудь болван, который не замедлит переключиться на джаз. Но ничего, хорошо хоть, что ты не лишена удовольствия слушать прекрасную музыку. Слушай ее и за меня, слушай за нас обоих, и мне тоже будет казаться, что я слушаю вместе с тобой.
Татьянка, милая, а знаешь, что будет через 103 дня? Будет самый чудесный день — день твоего рождения. Совсем недавно я еще не знал, что девятнадцать лет назад родилось мое счастье…»
Вот так устроена жизнь, сынок…
Ты считаешь дни, сколько остается до «самого чудесного» из них — дня рождения любимой. Но кто и как прикинет, сколько у тебя в запасе твоих собственных?
«16 марта.
Татьянка, милый мой философ! Ну зачем тебя мучает вопрос: что будет после тебя? Думать надо об этом, но не надо мучиться этим, не надо. Не надо напрасно страдать оттого, что не вечна жизнь, так же как и мир, жизнь в котором — лишь мгновение.