...Да поможет мне бог

Джексон Феликс

— Смотрите не слишком усердствуйте на работе!

— Не буду.

В коридоре он встретил миссис Лоуренс, которая выводила на прогулку собаку. Миссис Лоуренс, маленькая и курносая, была очень похожа на своего мопса. Она поздоровалась со Спенсером, и они стали ждать лифта. Мопс сопел и с презрением смотрел на Спенсера.

Дежурил все еще Брюс. За ночь он осунулся, и лицо его густо обросло щетиной. Миссис Лоуренс заметила, что день предстоит очень жаркий, а Брюс добавил, что будет еще хуже, чем вчера, и что дождь нисколько не помог. Спенсер, зажав газету под мышкой,

тщетно пытался переглядеть мопса, но отвел взгляд еще до того, как они спустились на первый этаж. Уже в этот ранний час воздух был влажным и душным, а тяжелое небо, казалось, нависло совсем над головой. Машины около подъезда не было. Швейцар Стив приветливо улыбнулся Спенсеру и вышел позвать такси.

С сигаретой в уголке рта мимо прошел служащий рынка, находившегося за углом.

— Что, припекает, мистер Донован?

— Да, — ответил Спенсер.

Подъехала машина, и Стив открыл дверцу. Спенсер сказал шоферу адрес конторы, спустил стекла с обеих сторон и откинулся на спинку сиденья.

Когда Спенсер вошел в контору, его секретарша Мэри Шеппард уже была на месте.

— Боже мой, Мэри, что вы делаете здесь в такой ранний час?

— Я не могла спать из-за жары, вот и все, — ответила Мэри. — Не смотрите на меня. У меня ужасный вид.

Очень опытная, с острым умом и прекрасной памятью, эта особа, которой было уже под тридцать, служила секретаршей Спенсера еще у «Арбэтт и Майлс» и попросила его взять ее с собой, когда он покидал фирму. Она обладала прекрасной фигурой и привлекательным лицом, но была явно недовольна своим довольно длинным с горбинкой носом, из-за которого многие принимали ее за еврейку; Мэри, выросшую в предместье и воспитанную в религиозном духе, это обижало, и она по меньшей мере дважды в год решала «исправить» свой нос, хотя сама понимала, что это глупо.

Мэри подала Спенсеру распечатанную телеграмму.

— Ее доставили, как только я пришла. Я не знала, звонить ли вам домой. От мистера Вагнера из Вашингтона.

Спенсер прочитал:

«ПОЖАЛУЙСТА ПОЗВОНИ МНЕ ДО ДЕВЯТИ УТРА ДИСТРИКТ 7570. ПРИВЕТ. МАЙРОН».

— Соединить вас с ним? — спросила Мэри.

— Нет, спасибо, — ответил Спенсер. — Я позвоню ему сам. — Он прошел в свой кабинет и закрыл дверь.

Майрон Вагнер был вашингтонский журналист, с которым Спенсер близко познакомился во время разбора дела Гордона Беквуда. Это был один из тех немногих представителей своей профессии, которые подходили к делу Беквуда беспристрастно. Ни разу не проявив открытой симпатии к ученому, он тем не менее весьма скептически относился к тому, как велось это дело, и помог пригласить своих собратьев по перу на пресс-конференцию, устроенную Спенсером после смерти Беквуда.

— Хелло, Майрон, — сказал Спенсер, соединившись с Вашингтоном, — я только что получил твою телеграмму.

— Ага, — ответил Майрон. — Ах ты, черт! Подожди секунду, не вешай трубку. У меня горит глотка. — Наступила пауза, а затем снова донесся его голос: — Извини, мой мальчик. Значит, ты получил

мою телеграмму?

— Да, только что. Ты просил, чтобы я позвонил тебе до девяти.

— Да, да. Может, это пустяки, а может, что-то важное, кто знает?

— О чем ты говоришь?

— Вчера я встретил Фаулера, — продолжал Майрон. — Уолта Фаулера, помнишь его?

— Конечно, помню.

— Так вот, — сказал Майрон, — мы не очень любим друг друга, но ведь мы коллеги, да и лето сейчас — никаких особых сенсаций нет, поэтому мы поздоровались, только поздоровались, и все. Ты слушаешь?

— Да.

— Ты молчал, вот я и не знал, слушаешь ты или нет.

— Слушаю, — ответил Спенсер.

— Ну, Фаулер и рассказал мне, — продолжал Майрон, — что ему предстоит завтрак с сенатором Купом, Аароном Купом. Я уверен, ты не забыл его. — Майрон откашлялся. — Извини, пожалуйста.

— Я помню сенатора Аарона Купа.

— Ну, еще бы, — сказал Майрон. — Так вот, совершенно неожиданно Фаулер спросил меня: «Вы давно видели своего приятеля Спенсера Донована?» Я ответил, что давно, но вопрос вдруг показался мне тератогеничным в связи...

— Каким?

— Тератогеничным, неграмотный ты сукин сын, то есть странным. Это действительно странный вопрос, если учесть, с кем он собирался завтракать. Ясно?

Спенсер глубоко вздохнул.

— Мне кажется, я начинаю понимать, о чем ты говоришь.

— Ну что за догадливость! — воскликнул Майрон. — Мы, значит, почесали языки насчет погоды, а затем, уже прощаясь, Уолт сказал: «Оказывается, ваш приятель Донован — на редкость занятный парень». Вот и все, Спенсер, но меня это беспокоит. Мне не понравилась усмешка Фаулера, когда он уходил. Поэтому я счел нужным сообщить тебе об этом.

— Очень благодарен, — сказал Спенсер.

— Ты ни в чем не запутался, а? — спросил Майрон.

— Не думаю, — нерешительно ответил Спенсер.

— Что ты хочешь сказать?

— Говоря по правде, Майрон, — весело заявил Спенсер, — я и сам не знаю, запутался я или нет.

Наступило молчание.

— Могу ли я чем-нибудь помочь? — спросил Майрон.

— Нет, большое спасибо, — ответил Спенсер. — Я очень благодарен тебе.

— Ладно, мой мальчик, — грустно и разочарованно сказал Майрон. — Надеюсь, ничего серьезного нет.

— Может, есть, а может, нет, — ответил Спенсер. — Я не собираюсь говорить загадками, но, ей-богу, я и сам не знаю. Пожалуйста, не беспокойся. Поверь мне, я чувствую себя прекрасно!

Он положил трубку и откинулся на спинку кресла, пытаясь спокойно проанализировать создавшееся положение. Он дал Майрону понять, что у него могут быть неприятности, и, по-видимому, поступил правильно. Майрон — журналист с нюхом, крайне чувствительный к смене настроений и температуры в Вашингтоне. Хорошо, что он союзник, поэтому и следовало сказать ему правду — максимальную долю правды. Даже если слова Фаулера оказались случайными, в его устах они звучали зловеще. И завтрак Фаулера с сенатором Купом означал союз двух сильнейших врагов Спенсера, нажитых им во время разбора дела Гордона Беквуда в Вашингтоне.