...Это не сон! (сборник)
Шрифт:
Через несколько минут Хемнолини приоткрыла глаза, вздрогнула и простонала:
– Отец, пусть Окхой-бабу немедленно уйдет отсюда!
Окхой положил веер и, выйдя из комнаты, остановился за дверью. Оннода-бабу сел рядом с Хемнолини и с тяжелым вздохом погладил ее по голове:
– Дочка, моя дорогая! Успокойся!
Слезы брызнули из глаз Хемнолини, грудь ее судорожно вздымалась от рыданий. Она прижалась к отцовским коленям, стараясь подавить взрыв нестерпимого горя.
– Успокойся, дорогая, перестань, – твердил прерывающимся от слез голосом Оннода-бабу. –
Раздосадованный Джогендро не выдержал:
– Не обнадеживай ее напрасно, отец. Успокаивая Хем сейчас, ты готовишь ей еще большие муки в будущем. Дай ей время все обдумать.
Хемнолини выпрямилась, пристально взглянула на брата и твердо сказала:
– Все, что мне нужно, я уже обдумала. Запомни, пока я не услышу обо всем от него самого, я ни во что не поверю.
С этими словами она встала.
– Только не упади, – забеспокоился Оннода-бабу, поддерживая ее.
Опираясь на его руку, Хемнолини поднялась к себе в спальню и легла в постель.
– Оставь меня одну, папа, – попросила она, – я попробую заснуть.
– Может, прислать к тебе мать Хори с опахалом? – спросил Оннода-бабу.
– Нет, нет, мне ничего не нужно, папа.
Оннода-бабу вышел в соседнюю комнату. Он думал сейчас о матери Хем, умершей, когда девочке было всего шесть месяцев. Ему вспомнились ее самоотверженная преданность, мужество и постоянная жизнерадостность. Он вырастил девочку, ее дочь, и она стала воплощением своей матери, Лакшми его дома. Сердце Онноды-бабу обливалось кровью от сознания, что Хем страдает, и он мысленно обращался к ней:
– Не знай горя, моя дорогая девочка, будь всегда счастлива! Как хотелось бы мне, прежде чем я соединюсь с твоей матерью, увидеть тебя радостной и довольной, знать, что ты нашла приют в доме человека, которого любишь!
Он вытер влажные глаза краем одежды.
Джогендро и раньше был не высокого мнения о женщинах, теперь же он окончательно убедился в том, что они не умны. Что поделаешь, если они не верят даже неопровержимым доказательствам! Они могут отрицать, что дважды два четыре, и им совершенно безразлично, что другие об этом думают. Разумные доводы говорят, что черное – это черное, но если любовь подскажет женщине, что черное – это белое, она с гневом обрушится на любые разумные доводы! Непонятно, как еще может существовать мир, когда в нем есть женщины!
Наконец, прервав свои размышления, Джогендро окликнул Окхоя. Тот осторожно вошел в комнату.
– Ты, конечно, все слышал? Что же нам теперь делать? – спросил Джогендро.
– Зря ты впутываешь меня, друг, во все эти дела. Я был в стороне, а ты приехал и сразу втянул меня в неприятную историю!
– Довольно! Жаловаться будешь потом. Теперь нам остается лишь одно: принудить Ромеша рассказать все Хемнолини.
– С ума сошел! Кто же станет признаваться сам.
– А еще лучше, пусть напишет письмо. Этим тебе сейчас и придется заняться. Но имей в виду, нельзя терять ни минуты.
– Хорошо. Посмотрю,
Глава 21
В девять часов вечера Ромеш и Комола отправились на вокзал в Шеялдохо. Пробирались кружным путем – почему-то извозчику было приказано ехать переулками. Когда экипаж поравнялся с одним из домов в Колутоле, Ромеш высунулся из окна и с жадным вниманием оглядел его. Знакомый дом ничуть не изменился, все здесь оставалось по-прежнему. Он вздохнул так тяжко, что разбудил задремавшую было Комолу.
– Что с тобой? – спросила она.
– Ничего, – ответил Ромеш и, усевшись поглубже, продолжал путь в молчании.
Комола снова прислонилась к спинке экипажа и тотчас же заснула. На несколько мгновений присутствие Комолы вдруг сделалось для Ромеша невыносимым.
На станцию они прибыли вовремя и заняли купе второго класса, заранее заказанное Ромешем. Устроив на одном из диванов постель для Комолы, он опустил пониже абажур на лампе и сказал:
– Ложись, Комола, тебе давно уже пора спать.
– Как поезд тронется, я лягу. А пока разреши мне немножко посидеть у окна, – попросила Комола.
Ромеш согласился. Натянув на голову покрывало, Комола уселась на краешек дивана у окна, выходящего на перрон, и стала смотреть на людской поток. А Ромеш устроился на среднем сиденье, рассеянно поглядывая по сторонам. Когда поезд стал набирать скорость, Ромеш неожиданно вскочил с места – бежавший за поездом человек показался ему знакомым.
Комола тоже заметила этого человека и разразилась веселым смехом. Выглянув из окна, Ромеш увидел, что запоздавший пассажир, невзирая на протесты железнодорожного служащего, на ходу прыгнул в вагон, оставив при этом в руках служащего свой шарф, за которым снова протянул руку, уже свесившись из окна вагона. Тут Ромеш ясно разглядел незнакомца и узнал в нем Окхоя.
Комола еще долго хохотала, вспоминая эпизод с шарфом.
– Уже половина одиннадцатого, – обратился к ней Ромеш. – Мы давно едем, ложилась бы спать.
Девушка послушно улеглась, продолжая все время смеяться, пока наконец не уснула.
Но Ромешу было не до веселья. Он хорошо знал, что Окхой коренной калькуттский житель и в деревне у него нет никаких родственников. Куда же, в таком случае, он едет, да еще именно сегодня ночью? Совершенно очевидно, что он преследует его, Ромеша.
При мысли о том, что Окхой появится в его родной деревне и начнет наводить там справки, а это немедленно вызовет всевозможные разговоры в кругу его друзей и врагов, юношу охватило сильное беспокойство. Со стороны вся эта история может показаться очень некрасивой. Ромеш ясно представил себе, какие толки и пересуды пойдут по всей деревне. В таком большом городе, как Калькутта, всегда можно затеряться, потонуть, но маленькая деревушка подобна мелководью – достаточно малейшего толчка, чтобы вызвать в ней настоящую бурю. И чем больше размышлял над этим Ромеш, тем тяжелей становилось у него на сердце.