...Это не сон! (сборник)
Шрифт:
– Вы сердитесь на меня, дядя? – заглянув к нему, спросила Комола.
– Не могу я на тебя сердиться, – проворчал старик, – хоть и ссорюсь с тобой два раза на день.
– Почему вы все время убегаете от нас?
– Вы, мать, хотите убежать куда дальше, чем я, зачем же называете беглецом меня?
Комола смотрела на него, ничего не понимая.
– Так Ромеш-бабу тебе еще ничего не сказал? – проговорил Чоккроборти. – Ведь решено, что вы едете до Бенареса.
Это известие Комола встретила полным молчанием.
– Дядюшка, позвольте, я уложу ваш чемодан, а то у вас ничего не получается, –
Чоккроборти больно задело безразличие, с которым отнеслась Комола к его сообщению. «Так, пожалуй, лучше, к чему в моем возрасте новые привязанности», – с горечью думал он.
Тем временем явился Ромеш. Он пришел сообщить Комоле, что они едут до Бенареса.
– Я тебя искал, – обратился он к девушке.
Комола продолжала разбирать вещи Чоккроборти.
– Мы не поедем в Газипур, Комола, – продолжал Ромеш, – я решил практиковать в Бенаресе. Что ты скажешь на это?
– Я поеду в Газипур, – не поднимая глаз, ответила Комола, – и уже уложила вещи.
– Ты что же, одна поедешь? – пораженный ее решимостью, спросил Ромеш.
– Почему? Там живет дядюшка, – проговорила Комола, нежно взглянув на Чоккроборти.
Услышав это, старик в замешательстве воскликнул:
– Ты проявляешь ко мне такую благосклонность, мать, что Ромеш-бабу скоро начнет косо смотреть на меня.
Но девушка повторила:
– Я еду в Газипур.
По ее тону чувствовалось, что она не намерена считаться с чьим-либо мнением.
– Ну, хорошо, дядя, в Газипур так в Газипур, – сказал наконец Ромеш.
В ночь после бури луна светила особенно ярко. Сидя в кресле на палубе, Ромеш думал о том, что дальше так продолжаться не может. Комола взбунтовалась, и это грозило с течением времени сделать его жизнь совершенно невыносимой. Невозможно, живя вместе, оставаться чужими друг другу. Надо покончить с этим. Ведь Комола действительно его жена; он ее принял как свою жену. Глупо было бы смущаться тем, что они не произносили установленных обетов. Сам Яма [80] принес тогда эту девушку к нему на песчаный остров и связал их брачными узами. Разве есть в целом свете жрец могущественнее его?
80
Яма – бог смерти и правосудия в индийском пантеоне.
Между Ромешем и Хемнолини лежит поле битвы. Только преодолев препятствия, унижение, недоверие, Ромеш мог считать себя победителем и предстать перед Хемнолини с поднятой головой. Но его охватывал страх при одной мысли об этом сражении, – ведь у него не было ни малейшей надежды на победу. Как он докажет свою правоту? А если бы он и доказал ее, страшно подумать, какой грязной показалась бы вся эта история посторонним и каким тяжелым ударом это явилось бы для Комолы.
Значит, нужно отбросить прочь нерешительность и колебания и сделать Комолу своей женой. Это будет наилучшим для всех исходом. Правда, Хемнолини станет презирать его, но это презрение поможет ей обратить внимание на другого, более достойного. Подумав об этом, Ромеш вздохнул: он похоронил все свои надежды на возвращение к Хемнолини.
Глава 31
– Это
– Я вместе с госпожой, – ответил Умеш.
– Я дал тебе билет до Бенареса, а это газипурская пристань. Мы ведь не едем в Бенарес.
– И я не поеду.
Ромешу и в голову не приходило, что Умеш навсегда останется с ними, но непреклонная решимость мальчика озадачила его, и он спросил Комолу:
– Разве Умеша нам тоже придется взять с собой?
– А куда же ему деваться? – ответила Комола.
– У него ведь есть родственники в Бенаресе.
– Нет, он сказал, что хочет быть только с нами. Смотри, Умеш, не отставай от дяди. Место незнакомое, можешь потеряться в толпе.
Куда ехать, кого с собой брать, все это Комола решала теперь сама, словно вдруг пришел конец ее безропотному подчинению желаниям Ромеша. Поэтому теперь Умеш шествовал за ними, держа маленький узелок с платьем, и этот факт не подлежал никаким обсуждениям.
Небольшой домик дяди стоял между старым городом и европейским кварталом. За домом находился сад из манговых деревьев, впереди искусственный грот, дальше, за невысокой оградой, был расположен орошаемый родниковой водой огород, состоящий из нескольких грядок капусты.
На первое время Комола и Ромеш поселились в этом доме. Дядя Чоккроборти любил всем рассказывать о слабом здоровье своей жены Хорибхабини, но посторонний никогда бы не заметил у нее и намека на недомогание. Лет ей, видно, было уже немало, но лицо ее с высоким лбом еще было молодо и энергично, седина лишь слегка тронула ее волосы. Казалось, будто старость уже произнесла над ней свой приговор, но пока не осмелилась привести его в исполнение.
Еще в молодости Хорибхабини терзали жестокие приступы малярии. Чоккроборти считал, что перемена климата излечит ее, переселился с ней в Газипур и занял здесь место школьного учителя. С тех пор, несмотря на то, что жена совершенно поправилась, он не переставал беспокоиться о ее здоровье.
Оставив гостей во внешней половине дома, он пошел в онтохпур и позвал жену.
Хорибхабини молола на огороженном дворике пшеницу и расставляла на солнце кувшины и кухонную утварь.
Войдя, Чоккроборти воскликнул:
– Как же можно так, ведь уже холодно! Не накинуть ли тебе что-нибудь на плечи?
– Все тебе не так! – воскликнула Хорибхабини. – Какой там холод – солнце спину жжет!
– В этом тоже нет ничего хорошего, – как будто тебе трудно стать в тень!
– Хорошо, так и сделаю, а теперь скажи, почему ты так задержался?
– Долго рассказывать. В доме гости, надо о них позаботиться. – И он рассказал ей о своих новых знакомых.
В дом Чоккроборти довольно часто вторгались гости издалека, но Хорибхабини совершенно не была готова принять мужа и жену.
– Боже мой! Где ты поместишь их? – воскликнула она.
– Сначала познакомься, а потом поговорим о том, как их устроить, – ответил Чоккроборти. – Где наша Шойла?
– Купает ребенка.
Чоккроборти тут же привел в онтохпур Комолу. Как только девушка приблизилась и почтительно приветствовала Хорибхабини, та коснулась ее подбородка и затем, выражая свое восхищение, поцеловала кончики своих пальцев.