...Где отчий дом

Эбаноидзе Александр

— Шалико, парень, объясни, ради бога, какими органами ты за­столье чуешь? Куда ни придешь, он тут как тут!

Шалико с довольной ухмылкой пробурчал что-то под нос.

— Я читал где-то, что пчелы наделены феноменальным обоня­нием,— продолжал Григол.— Может, и он вроде той пчелы? Может, у нас под носом феномен живет? Надо бы нам его обследовать для науки. А, Шалико? Что ты на это скажешь? Согласен для науки? А?

Вот ведь умный человек, а тоже удержаться не может. Дался им этот Шалико...

По крутой

тропинке поднялась в хлев, кликнула Петьку, чтобы теленка подержал. За Петькой пришлепали мальчишки, вошли цепоч­кой, выстроились за моей спиной, сопят тихонько, перешептываются.

В хлеву приятная духота распаренного жарой навоза и молодого сена, сохнущего под крышей. У входа рыжий бычок привязан, недели две как на ноги встал.

Сначала мы подпустили теленка к корове и смотрели, как он со­сет, а корова осторожно обмахивается хвостом и косится на нас. По­том Петька оттащил теленка. Тот пытался вырваться, Петька пыхтел, обняв его за шею, приговаривал:

— Стой, да стой ты! Ох, и сильный стал, ма...

А кто-то из ребятишек тоненько поскуливал. Я оглянулась, за мо­ей спиной пританцовывал на месте и скулил Буба.

— Ты чего? — спросила я.— По-маленькому хочешь?

Он затряс головой.

— А что с тобой?

— Теленочка жалко...

— Ничего, сейчас кончу и опять ему дам...

Когда тугое вымя размякло под пальцами, я забрала подойник и сказала Петьке:

— Отпускай!..

Теленок с разгону потерял вымя, потом нашел и стал тыкаться, поддавать, находя и теряя губами соски, а Буба, присев возле него на корточки, переживал и глотал слюнку.

Я накрыла ведро марлей, велела Пете отнести его в погреб, а сама заглянула к свиньям. Огромная тучная матка лежала на деревянном настиле, а у ее живота, налезая друг на друга, толкались и повизгива­ли десятидневные поросята. Беленькие, пузатенькие, с чистой сухой щетинкой и лихо закрученными хвостиками, они были до того хоро­ши, что я позвала ребятишек:

— Мальчишки, полюбуйтесь-ка на них!

Буба прямо обмер у высокого порога.

Поросята по очереди выбирались из кучи, отходили в сторонку и стояли, покачиваясь, точно пьяненькие, моргая черными глазками и подергивая розовыми пятачками, как будто уговаривая себя: «Может, хватит?» И каждый раз оказывалось, что нет, не хватит, хорошо бы еще поесть, и поросята снова лезли в кучу, расталкивали повизгиваю­щую братву.

Вернулся Петя с пойлом для свиньи, наполнил корыто, но свинья не спешила встать. Я слышала, как ей трудно и больно.

Уходя, мы вывели теленка и привязали к частоколу. Он нежно и обиженно мыкнул, оглядываясь на хлев. На губах белеет молоко.

Я спустилась во двор. Смеркалось. За столом я увидела нового гостя — рядом с Шалико полыхал румянцем толстый, как бурдюк, мельник Гурам, наш сосед и дружок Доментия со школьных лет. Ка­жется, из их

класса только они двое в селе и застряли.

Додо, не дождавшись моего возвращения, перебралась в гамак между двумя сливами.

— Ну, как они там? — спросила я, проходя мимо.— Ничего не надо?

— Черта лысого им надо! — с досадой отмахнулась Додо.— Вид­но, надолго засели.

Гурам поздоровался со мной:

— Добрый вечер, Поля! — и продолжал объяснять что-то Григолу.

Жаль, Гурам без жены пришел — подружка моя Этери засучила бы сейчас рукава, помогла бы, добрая душа. Что-то она реже стала к нам подниматься. Может, обиделась на что?

— Гурам, бессовестный, почему Этери дома оставил?

— У нее там стирка или что-то такое. Может, попозже подни­мется.

— Ты же знаешь, не придет она без тебя, гостей постесняется.

— Если тебе помощь нужна, сейчас позову.

— Ну что ты! Просто соскучилась...

Я прошла на кухню, вымыла руки, заглянула к свекрови. Лежит тихая, благостная, светлым взглядом в полумрак комнаты уставилась, пальцами край одеяла теребит.

— Ничего не надо, мама?

— Ничего, дочка. За гостями присмотри, а обо мне не беспокойся. Кто там из соседей? Я что-то по голосам не признаю.

— Учитель Григол. И Гурам наш.

— Гурам заглянул ко мне, проведал. А Григола по голосу не при­знала. Надо же! Видно, совсем плохи мои дела.

— Еще Шалико пьяненький притащился.

— Этого слышу, этого ни с кем не спутаешь... Не обижайте его, дочка. Мой Георгий никогда его не обижал.

— Не бойся, не такие там люди собрались.

Вернулась я к столу. Когда мимо Джано проходила, он поймал меня за руки.

— Ох, парным молоком пахнешь, Полина!.. Сто лет этого запаха не чуял.

— Лучше всяких духов, верно? — вставил Григол.

Со стороны нашего сада донесся шум автомобильного мотора, по­том протяжный, с надрывом сигнал и голос Нодара:

— Еду, Доментий, еду, приготовься!

— Чего ему надо? — Григол метнул на Доментия строгий взгляд.

— Не знаю,— пожал плечами Доментий.— Наверное, опять на охоту собрался.

— На что среди ночи-то охотиться?

— Зайцев из машины стреляет.

— Вот злодей!.. — хохотнул Григол.— Так прямо из машины и лупит?

Нодар уткнул свой самосвал в ворота и опять натужно посиг­налил.

— Ну, что, поехали?

— Не могу,— откликнулся Доментий.— Джано приехал.

— А мы и его возьмем. Он стрелок был, если не разучился. Айда, Джано, ГТО сдавать, я инструктор, у меня и документ имеется.

— Посиди с нами, Нодар. Заходи.

— Э-э, «посиди, посиди»! Чего сидеть в такой вечер?

— Ты не шуми, браконьер, не шуми! — с деланной строгостью вмещался Григол, в уголках его губ притаилась усмешка.— Лучше иди к столу, пока добром зовут.