...Где отчий дом

Эбаноидзе Александр

— Да ну их, хватаются за соломинку! Все это давно по швам тре­щит. Не будь мы в гостях, я б своему показала!..

Посмотрела на нее. Хачапури пальчиками держит, мизинец отто­пырила, ногти длинные ярким лаком покрашены. Она в нашем доме, как трава в винограднике: вроде и высока, и зелена, но там ей не место.

Прибежали наконец ребята с речки. Трусы не обсохли, майки по­вылазили— шпана деревенская, да и только. Засмущались. Ихние по одну сторону стола встали, мои по другую.

— Обнимитесь! — говорит Додо.— Вы же друг другу

двоюродные!

Мои хлопчики толкаются, пересмеиваются, как дурачки. А их двойняшки поглядывают снисходительно.

Первым, как всегда, Петька нашелся, малыша на руки подхватил. Малыш оскорбился, цапнул его за уши.

— Слоненок!

Засмеялись все — Петька и впрямь лопоухий. Расселись малень­кие Гачечиладзе за столом, ерзают нетерпеливо.

— Лиа, Нелли, оставляем вас за старших. Чтобы хорошенько поели!

— За нами дело не станет,— отвечает малыш и к отцу строго обо­рачивается.— Папа, почему вина не вижу?

Набаловали чертенка, но до чего же хорош!..

Вышли мы во двор. Додо опять в гамак, а Джано на скамейку под деревом. Сел, закурил, спрашивает:

— Ну, как, Поля, привыкла?

— К чему?

— Жить по-нашему.

Я пожала плечами.

— Жизнь везде жизнь.

— Это верно...

Помолчал, поглядел на двор, на дом, на новые ворота, на свою ма­шину посреди двора.

— А все-таки жаль,— вздохнул.

— Чего жаль?

— Нет той деревни, что раньше была. Последние дни доживает, Вроде моей матери...

— Тебе бы любоваться, а нам жить. Иной раз в грозу свет выклю­чат, тычемся в потемках, тоска. И как люди жили?..

— Я эту тоску помню. Особенно в грозу... — опять присмотрелся к дому, словно не увидел чего-то, и оглянулся недовольно.— Поля! — говорит.— Помнится, у дверей отцовская шляпа на крючке висела.

— Соломенная, что ли?

— Да, с широкими полями. Он в ней летом в винограднике рабо­тал. Где она?

— Солома не железо, истлела шляпа, порвалась.

— И куда ты ее дела?

— Я-то?.. — переспрашиваю и смотрю на него. Уж больно серьез­но он про шляпу спрашивает.— Вон, глянь, на краю виноградника ви­дишь пугало? А на что она тебе?

Посмотрел он туда, где пугало в соломенной шляпе набекрейь лохмами размахивало, и нахмурился, в лице весь переменился.

Я и говорю:

— Невестушка, дорогая, что это твой мужик из-за соломенной шляпы убивается? На него даже и не похоже.

Додо приподнялась в гамаке, тоже на пугало глянула, а на него как раз сойка села.

— Хорош красавец! И как его птицы не боятся? — потом к му­жу обратилась: — Джано, дай-ка сигарету! Покурю, пока дети не видят...

Под деревом возле гамака ягненок траву пощипывал.

— В младенчестве все прелесть,— глядя на ягненка, сказала Додо.— Это потом из ягнят вырастают бараны, из поросят свиньи, а из прелестных мальчуганов мужики вроде тебя! — Она качнулась в гама­ке и кончиком вытянутой ноги ткнула Джано в бедро.

Тот обернулся и сильно шлепнул ее.

—

А-а! — жеманно растянула она.— Больно!

Я подумала, что он иногда поколачивает женушку. Вернее, они дерутся, потому что такая не очень-то даст себя поколотить.

— Послушай, Поля, этот домострой начинает меня угнетать. Му­женька твоего не видно, а я от голода или в обморок упаду, или с му­жем подерусь.

— Твоя правда. Я тоже проголодалась.

— Доментий Гачечиладзе забрел куда-нибудь с дружками, а мы жди!

— Кто забрел? Доментий? Да никуда он с друзьями не заходит!

— Рассказывай!.. Я вашу породу знаю. Поедешь ты еще без меня на курорт! Думаешь, и рассказать некому про твои художества? У ме­ня пол-Гагры знакомых. Да, да!.. Ты у меня весь месяц под колпаком был. Все твои похождения...

— Покорми ее, Поля, а то меня заест.

Я не знала, как быть, но, на мое счастье, стукнула калитка — при­шел Доментий.

Что мне у грузин по душе, так это отношения между родственни­ками. Будь ты хоть седьмая вода на киселе, признают, обласкают, и не как-нибудь, а тепло, по-родственному. А тут родные братья встрети­лись. Обнялись. Мы смотрим. Мне лицо Доментия из-за плеча братни­на видно. Улыбается, и глаза такие, как будто у него боль в зубе уня­лась. Даже я, глядя на него, расплылась, как дурочка, про все забыла. А у него буханка хлеба под мышкой торчит, в руке сверток. Я спохва­тилась, забрала, высвободила ему руки. Джано брата по спине похло­пывает, похохатывает, бубнит что-то. А мой только головой мотает,

— Нет,— говорит,— братец, не ездок я в город. Мать болеет, сам знаешь, и дети...

Додо не удержалась:

— Водой их, что ли, разливать?

Доментий наклонился к ней и чмокнул в щеку.

— Вот что я вам теперь скажу,— Додо насмешливо оглядела братьев.— Пусть ваша матушка на меня не обижается, но, видно, и она не без греха.

— Почему?

— Вы разной породы. Видел бы ты, как Джано твою уралочку лобзал и тискал. Только что ребеночка ей не сделал. А ты кольнул меня усами и... — она состроила потешную рожицу.

Доментий покраснел — вечно она его своими шуточками смущает, с виноватым видом оглянулся на нас и еще раз поцеловал Додо.

— Ну вот, это называется — выпросила.— Додо встала и пошла к дому.— Теперь остается обед выпросить.

Смотрю я на Доментия и удивляюсь: отчего люди при нем добрее делаются? Даже бабка моя Матрена никогда при нем не ругалась и не сквернословила, котом и хахалем его не называла.

Идет рядом с братом, и ростом повыше, и в плечах пошире, руки тяжело вдоль тела висят, косолапит, медведь, а поди ж ты, только калиткой стукнул, и все на место встало — не орда незваная на голову свалилась, а деверь с семьей заехал погостить. Всегда с ним все ясно и ладно. Такой человек! Я когда за грузина шла, подружки ахали: «Ой, Полька, неужели не страшно? Знаешь, какие они!..» А мне такой ти­хий достался. И слава богу!