...Не повод для знакомства
Шрифт:
Тома молчала. Ее тошнило от его голоса, от его присутствия. Как же она могла любить эту мразь?!
— Я не понял, ты требуешь продолжения банкета? Так я его с радостью устрою. Я спросил: кто ты есть? Что ты должна ответить?
Тома снова промолчала. Так хотелось плюнуть в его мерзкую рожу, раздавить жабу, удавить, пристрелить…
Влад поднял голос:
— Я что, должен напоминать тебе, кто ты есть? Ты — раба, и ты всю жизнь будешь исполнять мои желания. Ты будешь обслуживать меня, когда и как я захочу. Поняла? И чтобы больше я не слышал от тебя ни слова, кроме "Я — твоя раба" и "Я — твоя женщина". Отвечай — ты все поняла?
Тома ответила тихо, с неприкрытой ненавистью в
— Я — не раба и не твоя женщина. Я — обыкновенная дура. Но я поумнела. Ты не господин, ты — презренный насильник. Ты можешь меня убить, ты меня уже почти убил. Но ты не заставишь меня делать то, чего я не хочу. Ты — ублюдок, ненасытное животное. Я тебя презираю. А теперь — убивай, я все сказала.
Влад посмотрел на нее через зеркальце заднего обзора и усмехнулся:
— Ну что ты, Малышка, зачем же мне тебя убивать? Кого же я трахать буду? Нет, милая моя, так просто ты от меня не отделаешься! Убивать я тебя не буду, разве что затрахаю до смерти ненароком. А пока живи, Маленькая…
Дома Тому ожидала вторая серия фильма ужасов. Родителям уже донесли, как "принц" красиво встречал Тамару на проходной, как на руках нес ее в машину, а потом увез в неизвестном направлении. Жаловаться, что ее жестоко изнасиловали, было бесполезно — все равно "ты сама виновата, шлюха! Сука не схочет — кобель не вскочит" и так далее, и тому подобное. К моральным издевательствам добавились и физические — израненное насильником тело любящие родители отхлестали палкой и мокрой тряпкой, покрыв синяками свободные до того места. Заодно (для профилактики!) перепало и Надьке — "такая же шлюха растешь, как сестра, глаза такие же бесстыжие, блядские, от окна не отогнать — только и глядишь, кому бы отдаться!".
Зализывать раны пришлось почти две недели. Мать нашла знакомую в поликлинике и уговорила ту выписать Тамаре справку о временной нетрудоспособности. Избитая, как собака, Тома не выходила из дома даже за хлебом. Тело болело безумно, до тошноты, до рвоты… Часто кружилась голова и Тамара боялась, не сотрясение ли мозга у нее или еще чего похлеще. Она даже не знала, от кого какой синяк достался — какой от Влада, какой от любящей матери, какой от не менее любящего отца. Из дома ее не выпускали, к телефону не подзывали. Только днем, когда родители уходили на работу, а менее побитая сестра — в школу, на звонки отвечать приходилось Тамаре. Несколько раз звонил Влад, но Тома бросала трубку. Его это невероятно бесило, в следующий раз он начинал разговор словами: "Не смей бросать трубку!", но его угрозы больше не пугали ее.
Как только сошли синяки, Тамара вышла на работу. Утром она шла в сопровождении отца, вечером у проходной встречала мать. Так, под конвоем, и водили родители двадцатидвухлетнюю дочь. Частенько Тамара видела машину Влада около дома или у проходной, но подойти при родителях он не осмеливался. Показывал издалека жестами, мол, я позвоню, возьми обязательно трубку — надо поговорить. Но к телефону ее по-прежнему не подпускали, да и у самой Томы не возникало ни малейшего желания общаться с мерзавцем.
Многочисленные физические и психологические травмы сделали свое дело — Тамара действительно напрочь забыла о своем красноярском приключении. Больше того, из памяти исчезли события последних двух лет. Она уже не помнила о своей былой безумной любви к Владу, о готовности в любое мгновение доставить наслаждение господину ценой немыслимых мучений. Ни малейшего намека на какие-либо воспоминания. В голове вообще не было никаких мыслей. Последнее время она жила, как бревно — столько же чувств и столько же мыслей. Автоматически просыпалась по звонку будильника, автоматически завтракала, автоматически выполняла работу, автоматически ужинала и ложилась спать.
Неделя проходила за неделей. Сошли синяки, зажили травмы. Прекратились тошнота и частые головокружения. От спокойной жизни Тамара даже поправилась, слегка прибавив в весе. Из равновесия ее не выводили даже бесконечные материны вопли о том, какая же она дрянь и низкая шлюха, проститутка и подстилка. А может, и не равновесие это было, а полнейшее безразличие ко всему окружающему?
Осень плавно катилась по проложенной миллионы лет назад орбите. Только начало ноября, а на дворе — настоящая зима. Мороз хоть и небольшой — всего-то семь градусов, зато снегу намело по щиколотку.
Отец слег с радикулитом, и Тома впервые за два месяца отправилась на работу без сопровождения. Ни радости, ни переживаний по этому поводу она не испытывала. Она вообще уже два месяца не испытывала ничего — ни физически, ни морально. Она, словно бедный мальчик Кай, оказалась заколдована Снежной Королевой. Все ее чувства замерзли. В голове — ни мыслей, ни воспоминаний. После того страшного вечера прежней Тамары больше не существовало. Она сломалась, душа ее умерла. Вместо хрупкой маленькой женщины теперь был такой же маленький робот. Он жил по заданной программе, ни на йоту не отступая от нее. Исполнял только то, что ему говорили, не задумываясь особо, действительно ли он должен это делать. Мать говорила: "Вымой посуду" — Тома мыла посуду. Начальник говорил: "Подпиши эту бумагу" — она подписывала все, что подсунут. Сказали бы — "А теперь ложись на рельсы и жди своего поезда" — легла бы и, не ропща, ждала, сколько потребуется.
У проходной кто-то осторожно взял ее за руку и повел в сторону. В голове что-то было всколыхнулось (что-то неприятное связано с этим человеком?), но тут же погасло. Она послушно села в машину, не думая о том, что опаздывать на работу нельзя. Она просто выполняла очередную программу.
Ехали молча. Минут через пятнадцать машина остановилась у незнакомого дома. Мужчина повел Тамару, опять же за руку, как маленького ребенка, в чужой подъезд, завел в чужую квартиру. Опять же без лишних слов начал ее раздевать. И вновь в голове прорезалась было мысль, Тамара вырвалась, сказала бесцветным, безжизненным голосом: "Нет, нельзя". Но, услышав в ответ: "Ты — моя раба, ты должна исполнять мои желания", в голове снова все затуманилось. Ну что ж, должна — значит должна. Сопротивление было сломлено, практически не начавшись.
Мужчина делал с ней что-то, причиняя безумную боль, но она должна терпеть — и она терпела, стиснув зубы. Ни крика, ни стона. Лишь изредка страшный вздох вырывался из груди…
Потом ее отвезли обратно к проходной. На справедливое замечание начальника о недопустимости опозданий она тупо отвечала: "Мне надо было, я ведь должна…" Так ничего и не добившись от странной подчиненной, Косилов оставил несчастную в покое.
Влад
Он таки добился своего. Не так, как хотел, не так, как планировал. Все произошло грубо и отвратительно, теперь Владу самому было стыдно за тот жуткий вечер. Он ведь только хотел помириться с Тамарой, а вместо этого беспощадно избил ее и гнусно изнасиловал. От воспоминаний о том вечере в душе было гадко и противно, но в то же время так сладко ныло в паху — ах, как хорошо ему было, ах какое невиданное доселе удовольствие он испытал!