«...Расстрелять!» – 2
Шрифт:
– Эй, – обернулся он к тому херу, что к комиссии приставлен, – комиссия еще не обтрескалась там?
– Да нет еще…
– Ну, ты им графинчик-то еще добавь. Организуй им еще графинчик, И закусочки еще сообрази. Пусть жрут, пока не обписаются.
– Сделаем…
– Лейтенант! – заорал комдив, когда лейтенант на корунде подскочил поближе. – Ты чего, собака, творишь? Ты чего творишь, ухлебок! Думать надо, лейтенант! Соображать! Вот этой самой елдой, что у тебя вместо головы! Ты чего там оторвал? Ты чего оторвал, вентиль тебе в грызло! Чего у тебя там вместе с
Лейтенант кивнул.
– Ну, смотри, лейтенант, и смотри внимательно. Когда мы те две оставшиеся подрежем, ты зайдешь сбоку и эту тоже бросишь. Понял? Нужно, чтоб три мины всплыло. Три. Ясно? Для комиссии. Понял?
Лейтенант еще раз кивнул. Ему стало все ясно. Что может быть проще? Он заарканил всплывшую мину и втащил ее к себе на борт.
Комиссию вывели наверх подышать, поддерживая за подтяжки: только они падать, их за подтяжки – паз! – и в вертикальную сторону. А в это время протралили, мины все подрезали, и они всплыли как положено. Две штуки. И тут еще одна всплывает. Откуда она взялась – черт ее знает. Район-то старый, может, старая какая всплыла.
Пока эту новую мину наблюдали, лейтенант думал, бросать еще одну или не бросать. Потом решил все же бросить, как велели. Зашел и бросил. Ставили три мины, а выловили четыре.
– Убью лейтенанта, – сказал комдив, – убью гада безмозглого. Зарежу! Разнесу в мелкий винегрет. Порву в клочья…
Адмирал из комиссии: маленький, старенький, пьяненький, смотрит себе под ножки, бровки у него вверх ползут, а зрачки при этом не спеша стекают сами, направляясь к кончику носа, и еще качает его – туда-сюда, туда-сюда.
Ему показывают на мины и говорят:
– Товарищ адмирал, ставили три мины, а всплыли четыре. Четвертую еще захватили. Район-то старый, товарищ адмирал, вот они и всплывают…
А адмирал как-то покорно так обмяк весь, уставясь в точку, и говорит;
– Ну… всплыла и… всплыла… ну, зах-ва-ти-ли… ее… ну… а шило-то у тебя есть?.. еще…
– Есть!!!
Лейтенанта потом доставили к комдиву, естественно, когда все улеглось.
– Лейтенант. – сказал ему комдив устало, – ну, ты хоть сейчас понимаешь, что ты – ублюдок? Ты хоть отдаешь себе отчет в том, что ты – ублюдок? Ты хоть представляешь себе или до сих пор не представляешь? Что это такое? Чего ты сегодня творил? Обурел в корягу?
Лейтенант представил себе все это еще разочек и «обурел в корягу» – пошел и назюзюкался до бесчувствия, просто штанцы спадали. Явился он на КПП, а там его не пускают. Новенький он был, лейтенант, только из училища, к нему на КПП еще не привыкли.
– А я, – сказал лейтенант кэпэпэшпикам, – про-ве-ряю-щий… из… шта-ба… базы…
Кэпэпэшники как только это услышали, так столбняк на них и нашел, и они пропустили лейтенанта в бригаду.
Ночью комдива подняли с постельных принадлежностей и сказали ему, что у него проверяющий из штаба базы два часа уже по пирсу шляется, и где только он уже не был, и чего только он там не обнаружил – во всех мусорных ящиках побывал. А теперь они отправились на корабль.
– Кто это «они»? –
– «Они» – это проверяющий, – сказали ему, издеваясь.
Комбриг надел подштанники и помчался.
– Где проверяющий? – налетел он на кэпэпэшников.
– А вон там, на корабль зашел. Комдив влетел на корабль.
– Где он?! – спросил он у вахтенного.
– Он? – сказал вахтенный. – Вон… Лейтенант лежал в каюте без чувств.
Не будем говорить о том, что орал комбриг, когда его обнаружил; он еще бил по койке ногой. Лейтенанту было все равно, он ничего не слышал, только тело его от этих ударов подпрыгивало. Лейтенант был без памяти, отравившись, зараз столько скушав, и вонючий храп его разносился по кораблю до самого обеда.
«Мазандаранский тигр»
Командира звали «Мазандаранский тигр». Он принял нашу курсантскую роту как раз в тот день, когда в клубе шел фильм с таким названием.
Угрюмое, дырявое от оспы лицо, серые колючие глаза. Освети такое лицо снизу в полной темноте фонариком, и с ним можно грабить в подъездах. Когда он начинал говорить, щеки и подбородок у него подергивались, брови залезали наверх, оловянные глаза смотрели поверх голов, а верхняя губа, вздрагивая, обнажала крупные клыки. Мы обкакивались на каждом шагу.
Голос у него был низкий, глубинный, говорил он медленно, чеканно, по слогам, подвывая. «Я пят-над-цать лет ка-пи-тан-лей-те-нант!» – любил повторять он, и мы за это его называли «Пятнадцатилетним капитаном».
Кроме этой устная газета «Гальюн Таймс» наградила его кличками «Саша – тихий ужас», Кошмар и «Маниакальный синдром»; дневальные, оставаясь с ним один на один в пустом ротном помещении, когда все остальные уходили на занятия, страдали внутренними припадками и задержками речи. Им полагалось встречать командира, командовать «смирно» и в отсутствие дежурного (а те любили смываться) докладывать ему: «Товарищ капитан-лейтенант! Во время моего дежурства происшествий не случилось!»
В это время Тигр, приложив руку к головному убору, обшаривал стоящее перед ним «дежурное тело» злым, кинжальным взглядом.
Попадать ему во время доклада глазами в глаза не рекомендовалось. Могло наступить затмение. Можно было поперхнуться, заткнуться, и надолго.
Поперхнувшемуся было совсем плохо. Тягостное молчание друг перед другом с поднятыми к головам руками прерывалось только горловыми взбулькиваниями растаращенного дневального (у него непрерывно шла слюна) и могло продолжаться до обморока.
Дневальные переносили обморок стоя, привалившись к столику. У нас это называлось «отмоканием».
С тоской сердечной я ждал своего первого дневальства и, когда оно наступило, со страхом прислушивался к шорохам на лестнице. По лестнице должен был подняться он – Тигр. Вокруг тишина и слуховые галлюцинации, наконец отчетливо стали слышны шаги и покашливание, потом – сморкающиеся звуки, Идет! Дверь распахнулась, и я шагнул как с пятиметровой вышки.
– Смирно! – истошно заорал я, чуть вращая от усердия головой. – Товарищ капитан-лейтенант…