«...Расстрелять!» – 2

Покровский Александр Михайлович

Дима с видимым удовольствием положил трубку, Повернулся к комбату и вежливо сказал:

– Свистуйте в политотдел, товарищ майор. Начпо вас вызывает завтра к пятнадцати часам.

После этого он ушел проводить политзанятия.

Дежурный по части окобурел. Майор-комбат – тоже. Такого подлежа от этого щенка он не ожидал.

Майор напрягся, пытаясь извлечь из себя что-либо приличное моменту, зверски расковырял себе ум, но ничего не придумал – так силен был удар, – он сказал только:

– Ах

ты, погань! – и пошел готовить себя к начпо. Весь день у комбата все валилось из рук. Ночью он не сомкнул глаз.

В шесть утра комбат сел в утренний поезд. Пять с половиной часов езды до города Владивостока он посвятил напряженным думам: как вывернуться, что врать? О лютости и человеконенавистничестве начпо он был наслышан и хорошо знал, что чем ничтожнее повод, тем тяжелее могут быть последствия.

Выйдя из поезда, комбат окончательно пал духом. Не помня как, он добрался до штаба и три часа болтался под окнами.

В пятнадцать часов он прошел в приемную начпо. Выждав длинную очередь различных просителей, он зашел в кабинет и представился:

– Товарищ контр-адмирал, майор такой-то по вашему приказанию прибыл.

Начпо оторвал от бумаг злые глаза и взглянул на комбата своим знаменитым пронизывающим взглядом, под которым человек сразу же вспоминает все свои грязные делишки, вплоть до первого класса средней школы, и холодно промолвил:

– А я вас и не вызывал, товарищ майор. Пятясь задом, комбат исчез из кабинета и несколько минут в приемной думал только одну думу: как все это понимать?

Скоро до него дошло.

– У, сукин кот! Убью, гадом буду, убью!.. – и далее комбат, обратясь к египетской мифологии, снабдил Диму такими родственниками, что и в кошмарном сне не привидятся.

Всю обратную дорогу комбат посвятил идиотизму сложившейся ситуации.

Он собрал весь свой лоб в горсть и принялся думать: как при всем идиотизме сохранить себе лицо.

Через пять с половиной часов он вышел из вагона с болью. От сильных раздумий он вывихнул себе разум. Он ничего не придумал, И не сохранил себе лицо; вся часть ржала неделю, стоя на ушах.

Глухонемой

Начальству иногда становится нечего делать, и тогда оно, начальство, идет гулять, чтоб, скорее всего, послушать свой внутренний голос. Древние полководцы гуляли только поэтому. И если во время прогулки начальству встретится подчиненный, оно будет мучиться и вспоминать: что же оно до подчиненного еще не довело.

И даже если оно не будет мучиться, все равно встречаться с начальством вредно.

Адмирал шел и думал о том, как все-таки мало осталось служить.

– А жаль, – буркнул он вслух, – сколько бы еще… наворотил.

«А впрочем, жить осталось еще меньше», – продолжал мыслить

адмирал.

И в этот момент он увидел матроса, тот глотал слюну и готовился отдать честь.

Чужое волнение всегда бодрит. Адмирал почувствовал бодрость и захотел поговорить с народом.

– Почему не стрижен? – громко спросил адмирал и добавил почти по-человечески: – Как фамилия? Из какой части?

Матрос скривил запотевший рот, вытаращил глаза, судорожно повел руками, сунул палец в рот, зачем-то облизал его и загукал – глухонемой.

– О Господи! Кого только не присылают на флот! – огорчился адмирал.

Ему как-то не хотелось сразу смириться с мыслью, что человек может потерять дар речи не от встречи с ним, а просто так – от рождения.

Он начал вспоминать, что ему известно из азбуки глухонемых, и ничего не вспомнил.

– Ну-ка, голубь, пойдем-ка, – сказал адмирал. Он взял матроса за руку и повел за собой. Адмирал привел его к себе в кабинет и усадил напротив. Помолчали.

«Интересно, чей он? – думал адмирал. – Нужно собрать всех».

И собрал всех своих подчиненных. Когда все расселись, он спросил у всех:

– Чей это матрос? – и ткнул пальцем в глухонемого, Матрос тупо смотрел перед собой, чему-то улыбался и время от времени гукал.

Молчание подчиненных потихоньку надоело адмиралу. Он поднял каждого и спросил:

– Твой?!

– Нет, – ответил каждый.

– Посидим, – предложил адмирал, – может, вспомним? Других предложений не поступило. Вспоминали до полуночи. С каждым часом все напряженней. Подчиненные ерзали на стульях.

«А-а, сволочи! – злорадствовал про себя адмирал. – Не нравится?»

Ровно в полночь матрос гукнул в последний раз, встал и сказал:

– Я из кочегарки. Мне на вахту пора.

Адмирал открыл свой самый зловещий глаз и сначала пригвоздил им, а затем поднял съежившегося начальника тыла.

– Врет! Он все врет! Своих всех знаю, – зачастил начальник тыла и прижал для чего-то руки к груди.

– А может, это диверсант? – предположили бдительные. Бдительные не спали – бдили.

«Идиоты», – покосился на бдительных адмирал, а вслух сказал:

– Очень может быть.

– Я ночью в кочегарке, а днем – сплю, поэтому меня никто не знает, – затараторил матрос.

– Понятно, – вздохнул адмирал, – поэтому-то ты и не стрижен. Всем ясно, почему он не стрижен?

– Ясно, – ответили все и как-то сразу поднялись.

– Сидите-сидите, – ядовито улыбнулся адмирал, – я еще не кончил.

Кончил он глубоко за полночь, когда прочно всадил в каждого чувство вины. Кончать в таких случаях особенно приятно.

– Ну и рожи у них были, – хмыкнул адмирал уже под одеялом, – о-от сволочи…