1794
Шрифт:
Беседовали в основном мы с Сетоном, Юхан Аксель больше помалкивал. Собственно, и беседа-то была банальной: урожай морской соли в соляных запрудах, необходимость строить как можно больше цистерн для сбора дождевой воды, убийственное влияние событий во Франции на торговлю. Сетон часто со мной соглашался, но в ответ выкладывал целую цепочку аргументированных соображений. Я старался не отставать, но ясно чувствовал: для беседы на равных у меня не хватает ни знаний, ни опыта. К тому же вино и усталость делали свое дело.
Юхан Аксель проводил меня в постель, и правильно сделал – проснулся я свежим и отдохнувшим.
Вышел во двор и поднял голову. Бархатно-черное небо усеяно серебряными гвоздиками звезд, собранных, как я уже и раньше замечал, в совершенно иные, незнакомые конфигурации. Месяц в белесом нимбе уже почти скрылся за горизонтом, но все же было достаточно светло, чтобы видеть, куда ставишь ногу. Я двинулся в показавшемся мне верным направлении, но, конечно, ошибся и быстро это понял: наткнулся на бараки, где Сетон держал своих рабов. Тяжелая калитка закрыта на кованый засов с массивным, величиной с ладонь, висячим замком. Только теперь я сообразил, где нахожусь, и легко нашел цветочную плантацию. Хозяин не преувеличил: в воздухе стоял густой, сладкий, даже приторный, но тем не менее приятный и волнующий аромат. Днем бутоны были разные: красные, лиловатые, почти белые. Но сейчас цветы распустились, и в призрачном свете ущербного месяца казались совершенно одинаковыми, серо-жемчужными. Они тянулись к ночному небу, как ладони случайных паломников, забредших в Элизиум в сопровождении шелестящей бессловесной молитвы хора ночных бабочек.
По пути назад я заметил то разгорающийся, то гаснущий огонек. Подошел поближе – оказывается, Сетону тоже не спится. Он вышел покурить свою трубку, и при каждой затяжке на изуродованном лице его вспыхивал адский багровый отсвет. Он улыбнулся, но улыбка из-за шрама и странного освещения вышла такой жуткой, что я вздрогнул.
– Ну и как?
– Как вы и сказали. Замечательный, я бы сказал, редкостный аромат.
– Вы может называть меня Тихо. Позвольте угостить табаком?
Я покачал головой. Курить я еще не научился.
– Тогда посидите со мной. – Он пожал плечами и сделал приглашающий жест. – Ночные часы… лучшее время суток. И уж безусловно лучшее из всего, что может предложить этот треклятый остров.
Я присел, и между нами завязалась беседа. У него было много вопросов – про Тре Русур, про мою семью. Он задавал их с таким тактом, так легко и непринужденно, что говорить мне с ним было легче, чем даже с моим кузеном. Во всяком случае, о смерти брата я рассказал ему первому.
– Мои соболезнования. Ваш единственный брат?
– Да. Единственный.
– Знаете, мне тоже довелось пережить потерю семьи, хотя я-то был единственным ребенком. Никаких братьев и сестер у меня не было… но были отец и мать, которых я не помню. Отец погиб, мать ушла в монастырь, и жил я у дяди, брата покойного отца. Он воспитал меня и дал образование.
Мы еще немного поговорили о странных прихотях земного существования, и как-то само собой я поведал ему историю с Линнеей, которая, собственно, и послужила причиной моего изгнания на остров Бартелеми. Он начал
Дослушав, он некоторое время сидел молча, закрыв глаза и слегка покачивая головой.
– Вы, должно быть, полагаете, что несчастней вас и человека нет на земле, – сказал он тихо. – Но подумайте вот о чем: полно людей, которым за всю жизнь не довелось испытать это прекрасное чувство – любовь. Знаете, мы с вами очень похожи – вы и я. И вы наверняка удивитесь, когда узнаете о причине моего побега с континента – настолько моя судьба похожа на вашу. Меня, так же как и вас, никто не хотел понять…
Он замолчал и аккуратно положил трубку на подлокотник стула.
– Наш просвещенный век называют эпохой логики и разума… но никому и в голову не приходит, что миром управляют силы, далеко превосходящие всякий разум и всякую логику. Люди этого просто не понимают, а раз не понимают, встречают в штыки – в меру своей духовной ограниченности. Встречают в штыки все, что не укладывается в придуманные ими рамки. Оттолкнуть, разумеется, легче, чем попытаться понять. Но знаете ли… не они нам, а мы им должны сочувствовать, этим несчастным, обездоленным созданиям, которые ни разу в жизни не испытали настоящего чувства. Но никуда не денешься: они управляют миром. Управляют миром в меру своего бесчувствия… и результаты налицо. Человек создан свободным, а куда ни глянь – оковы, оковы и опять оковы.
Никогда, ни до, ни после, не слышал я таких слов из уст – кого бы вы подумали? Рабовладельца! Я не нашелся что сказать. Очевидно, молчание мое выдало недоумение и скепсис. Никого поблизости не было, все спали, но Тихо Сетон огляделся, будто нас подслушивают.
– Я не тот, за кого вы меня принимаете, Эрик. Запомните это. Не тот. Надеюсь, придет время, я смогу объясниться, а пока вам придется поверить мне на слово.
Он надолго задумался, потом повел плечами, будто старался отогнать неприятное воспоминание.
– Сколько вам лет, Эрик?
– В декабре будет пятнадцать.
– Что ж… время идет быстро. Скоро вы сами будете хозяином своей судьбы. И вот еще что… как вам у нас? Здесь, на острове?
Вопрос поставил меня в тупик. С одной стороны, он сам задал беседе искреннюю и доверительную тональность, а с другой – я боялся нечаянно задеть его чувства. Ведь мы совершенно не знакомы.
– Иногда мне кажется… – произнес я осторожно и задумался, выбирая подходящие слова. – Иногда кажется… Бог отвернулся от Бартелеми.
Сетон опять взял трубку, но она успела погаснуть. Он начал ее раскуривать, и когда над нами поплыло большое, меняющее форму облако дыма, неожиданно спросил:
– А вы верующий?
Я торопливо кивнул, и вдруг меня начали одолевать сомнения. Никто и никогда не задавал мне подобных вопросов. Вопрос, намекающий на возможность выбора, о существовании которого я даже не подозревал.
Он сделал еще несколько неторопливых затяжек.
– Сам-то я… что вам сказать… Не так-то легко верить в Бога, который, как только представляется случай, помогает угнетателям и тиранам, а справедливым и честным ставит палки в колеса.