1876
Шрифт:
Кстати (почему «кстати»? Это же важнее всего!), Биглоу сказал:
— Губернатор назначит вас посланником в любую страну по вашему выбору, за одним исключением — Сент-Джеймс.
— Вы не представляете, что это для меня значит. — От возбуждения голос мой задрожал. Для меня это все, не считая замужества Эммы, конечно.
— Вы одна из самых ярких наших звезд в иностранных делах, если закрыть глаза на ваше нелепое пристрастие к французам, — добавил Биглоу, и на душе у меня стало необыкновенно легко.
— В таком случае вас должна была порадовать
— Мне показалось, что это не ваш стиль. И почему вы ни разу не упомянули доктора Эванса, неизменного дантиста императрицы? Что с ним стало?
— По-прежнему рвет зубы, наверное. — Мы оживленно посплетничали о старых добрых парижских временах, которые никогда больше не вернутся.
Со всей деликатностью я попытался убедить Биглоу в значении Тьера и вообще Третьей, то есть нынешней Французской Республики, но у него необъяснимо сильное предубеждение против Франции. Я отношу это за счет его искреннего пуританизма. Биглоу ненавидит римскую церковь со страстью настоящего республиканца, кем он и был до того, как стал секретарем штата Нью-Йорк и демократом. Десятилетиями он утверждал, что папство — это самая злобная и отвратительная сила в мире и что в один прекрасный день оно сойдется в истинном Армагеддоне с добродетельным протестантством, развязав новую, еще более кровавую гражданскую войну здесь, в Соединенных Штатах, причем форт Самтер будет расположен в Шестом избирательном округе, где царит мрак ирландских кварталов.
Сознаюсь, я некогда разделял эти предрассудки, особенно в отношении ирландцев, которых считал напастью, эпидемией, обрушившейся на мой Нью-Йорк. Разумеется, они и более поздние иммигранты и в самом деле уничтожили эту старую голландско-английскую деревню моей юности, но жалеть тут не о чем. Проведя большую часть своей жизни встранах, где господствует римская католическая церковь, я не только стал более терпимым, чем Биглоу, но и пришел к выводу, что в таком обществе, поскольку оно ни в коей мере не является христианским, жить гораздо приятнее, чем в протестантском.
К концу вечера Тилден выглядел очень усталым; несмотря на выпитый чай и несколько таинственных таблеток.
— Надеюсь, вы навестите нас в Олбани, как только покончите с генералом Грантом.
Я ответил, что ничто не доставит мне большего удовольствия. Внезапно рядом с губернатором оказался Грин. Красивый, крепко сбитый, он затмевает тщедушного Тилдена.
— Губернатор, вы не сказали мистеру Скаилеру о наших планах открыть рекламное бюро?
— Пока нет. Пока нет. — Голос Тилдена прозвучал глухо, казалось, губернатор раздражен. Но Грин не желал умолкать. Он повернулся ко мне:
— Через несколько недель мы откроем бюро, в котором писатели и художники будут готовить материалы для газет…
— Мистер Скайлер слишком утонченный литератор, чтобы заниматься такими вещами. — Глаза Тилдена широко раскрылись: он сдержал мощнейшую отрыжку, которая медленно
— Но, губернатор, вы знаете не хуже меня, что нам понадобятся любые авторы, каких мы только сумеем найти, и, имея мистера Скайлера в «Леджере»…
— Мистер Скайлер не в «Леджере». Они просто его печатают.
— Но, губернатор…
Я прервал эту перепалку, заметив:
— Кстати, я предложил моему издателю написать вашу предвыборную биографию. Его это заинтересовало. Биглоу обещал снабдить меня материалами. Поэтому, как только вашу кандидатуру выдвинут…
И Тилден, и Грин просияли; мы расстались, пожелав друг другу веселого рождества и счастливого Нового года. Последние слова губернатора, обращенные ко мне, были:
— Увидимся позже. — Эта забавная фраза часто у него на устах.
_ Что ты думаешь о Тилдене? — Мне не терпелось задать Эмме этот вопрос.
— Не самый легкий собеседник.
— Холодноватый?
— Нет. Страстная натура, по-моему.
— Я не вынес такого впечатления, да и никто другой тоже.
— Есть ведь разные страсти, правда? Ну, например, страсть моей свекрови к деньгам…
— Не упоминай ее! Я чувствую, как кровь начинает стучать в барабанные перепонки.
— Или страсть очаровательного сенатора Конклинга к Кейт Спрейг.
— Он тебе понравился?
— Я видела его только один раз, мы перебросились всего десятком слов.
— Помню. И ты сказала, что он кажется тебе тщеславным.
— О, как павлин! С этим смешным завитком посреди лба…
— Локон Гиацинта. Мне кажется, он подражает Дизраэли…
— Но когда он смотрел на Кейт, можно было почувствовать, что это страстный мужчина.
— Чтобы увидеть ее, он пересек полмира — инкогнито, как он надеялся. Вряд ли он предполагал столкнуться с нами. Так или иначе, теперь ты видела лидеров обеих партий. Кто из них победит? Кто будет президентом — Тилден или Конклинг?
— Какая разница? Это все игра, папа. Это неважно.
Я почувствовал в ее голосе отзвук, вариацию сэнфордской темы.
— Игра или нет, но результат имеет значение.
— Все равно это совсем не то что император, не правда ли? — Эмма все еще рассматривает Соединенные Штаты как увеличенную Мексику.
— Согласен, нашим президентам почти нечего делать. Правит конгресс; в основном он и ворует. Но президент предоставляет должности, в частности старым, заслуженным писателям.
— Тогда vive Тилден! — Эмма развеселилась. — А что касается его страсти…
— Как же тебе удалось обнаружить то, чего никто не заметил?
— Я слышала, как он говорил о каналах.
— Каналах?
— И железных дорогах. И… о да, еще о правосудии. — Эмма была как школьница, вспоминающая урок. — Он сказал, что его приводит в ужас несправедливость американской судебной системы. Суды служат богатым, сказал он.
— Уж он-то должен это знать. Сколотил состояние, защищая интересы железнодорожных магнатов.