18
Шрифт:
– Никуда ты не пойдешь, – зло говорит он, – сидите в комнате и ждите.
Мягкий спазм охватывает мой пищевод. Я тихо срыгиваю и с ужасом наблюдаю, как из моих разомкнутых губ появляется белесый дымок. Запах конопли проникает в нос. Дым, истаивая, медленно плывет по комнате. Я внимательно слежу за ним, пока не понимаю, что принимаю за дым слоящиеся тени и блики на крышке серванта. Вернее, я не успел заметить того момента, когда принял одно за другое. Потом ловлю на себе взгляд Юли и отчего-то смущаюсь.
В коридоре раздается будто бы топот
– Выводите их на площадку! – орет кто-то. Капитан милиции входит к нам. Баба с лицом старой шлюхи семенит за ним.
– Ребят-то отпустите, – говорит она, – пусть ребятки идут.
– Да тут целый притон, – говорит капитан. Я понимаю, что он шутит, но мне не нравятся его слова. Совсем. – А ну-ка.
Он неопределенно машет рукой в сторону двери, и мы с Иваном бредем на выход. У дверей стоят еще два мента, в руках одного резиновая дубинка. Я напускаю на себя важный и независимый вид.
На площадке нас выстраивают вдоль стены. Я упираюсь руками и раздвигаю ноги. Напротив моего лица крутится электрический счетчик. Чьи-то руки ищут на мне оружие. Зря. Оружие давно уж валяется под домом. Возможно, что два случайных пацана сейчас внимательно изучают его.
– Все, пошли, – командует кто-то. Меня разворачивают, и я спускаюсь по лестнице вслед за Боровом и остальными. Руки приказано держать за спиной, но я делаю вид, что не расслышал с первого раза. А второго просто не последовало.
Опорный пункт милиции находится в ста метрах от дома. Там нас всех загоняют в металлическую клетку и запирают. Боров стоит рядом со мной, и от него воняет водкой и потом. На лице засохла кровь, на рубашке уцелело всего две пуговицы.
– Надо валить отсюда, – говорит он мне.
– Они нас отпустят, – говорю я. – Пьяный дебош, это же ерунда. Тебя оштрафуют и все.
Я умалчиваю о том, что менты, возможно, отобьют ему селезенку, и он уже не сможет пить. Он, строго говоря, вообще ничего не сможет в жизни.
– Я не о том, – Боров машет рукой и сильно икает, – валить вообще н-надо!
– Вообще?
В ответ Боров как-то непонятно хрюкает и трет глаза кулаками. Я понимаю вдруг, что он пытается не заплакать. Я думаю об этом желании непременно попасть в столицу и лишь там выбиться в люди. Думаю, и отчего-то сам становлюсь сентиментальнее. Ведь мой барыга, заикающийся Боров, не хуже других понимает, что где-то есть жизнь лучшая, достойная жизнь. Люди не свиньи, и если воняет говном, то они всегда знают, что это просто говно и ничего больше. Человек никогда не привыкнет к той мерзости, в которой ему по несчастью или по заслугам случилось оказаться. Я, во всяком случае, не верю в это. Особенно если человек молод.
Дверь клетки лязгает, и дежурный опорного пункта внимательно всматривается в наши не очень дружелюбные лица.
– Вы как, трезвые? – наконец спрашивает он нас с Иваном.
– Да, – неуверенно
– Вы можете идти, – говорит мент. Вот так. Все так просто.
Подельник Алика ловит Ивана за руку и сильно сдавливает ему костяшки.
– Понял? – спрашивает он. – Можешь идти.
Я выхожу вслед за Иваном. Обернувшись на мгновенье, успеваю заметить, что у Борова глаза совсем на мокром месте.
Уже через минуту, оказавшись на улице, я стараюсь не думать ни о Борове, ни о его северной мечте. Я возвращаюсь домой. Туда, где живет моя женщина.
Глава 5
Мы готовим желе. Мы вообще любим готовить вместе. Я включаю музыку, чтобы не было скучно, и стряпня заменяет нам телевизор. Впрочем, знаете ли, тоже здорово – таращиться вдвоем на экран и думать об одном.
Лена греет на плите розовую жижу, а я рассказываю ей о том, что случилось этим утром у Борова.
– И ты не накуривался? – спрашивает она. Похоже, что история с обрезами ее мало интересует.
– Нет, – говорю я.
– Быть не может.
Я пожимаю плечами. Вряд ли я сумею чем-либо доказать свою невиновность. Она отворачивается к плите, и я смотрю на ее зад. Едва заметная складка легла на халате. На моей жене нет трусов. Она вообще редко носит их дома, – я пытался ее научить этому несколько лет, и вот, кажется, научил.
Передо мной стоит задача: сыграть этот вечер как можно в более мажорной тональности, чтобы позже в постели она сказала мне «да». Как там у Джойса. Он почувствовал мои груди и их аромат да и сердце у него колотилось безумно и да я сказала да я хочу Да. Я хочу ее, черт!
Но женщины никогда не трахаются просто так. Это мое горькое открытие. Никогда. Не верьте оторвам в желтых клеенчатых штанах и с пирсингом. Тем, кто прикуривает от вашей сигареты и насмешливо выпускает дым вам же в лицо. Даже они не трахаются за счастье. И когда засовываете свою ладонь им между ног и трогаете теплый, влажный пирожок через хлопчатобумажные трусы, не думайте о том, что это сойдет вам с рук. Самки животных никогда не испытывают оргазма. Вот ведь, в чем штука. И в женщинах, наверное, еще слишком сильна эта странная память о прошлом человечества. Обними меня, просят они. Говори со мной. Они научились кончать, но так и не научились по-настоящему хотеть. Так, как хотят друг друга два гомика, одурманенные тестостероном.
У женщин мало тестостерона. У них слишком уж трезвый взгляд и на жизнь, и на секс. Она не даст вам просто так, не верьте. Лучше сделайте предоплату, сложите к ее ногам свой учащенный пульс и медленные секунды, предложите ей свою смерть и свое семя. А когда будете трахать ее, с силой разводя судорожными пальцами мягкие ягодицы и дыша в слабую женскую шею, попробуйте подумать о том, как выглядите в ее глазах. Будьте уверены, даже когда женщина, запрокинув голову, закрывает глаза, когда по телу ее пробегает неотвратимая дрожь, она все равно не ваша и не с вами.