18
Шрифт:
– Мы просто на экскурсию, – так сладко говорит она, что мне кажется, будто я вижу это в кино. Я представляю, как она раздевается просто за то, что я дам ей пару сотен.
– Хотим посмотреть на церберов, – ее пальцы гладят решетку. Наверное, проститутки так и должны вести себя.
Ашот тоже приближается к решетке с другой стороны и мерзко улыбается в ответ.
– Иди, иди, туда, – говорит он, кивая вглубь холла.
Она еще раз гладит решетку, так мягко изгибая ладонь, что я отворачиваюсь.
– Иди-на! – еще раз, как-то бархатисто,
Она отходит, и парень увлекает ее за талию куда-то по лестнице вверх. Мы, оставшись вдвоем, снова плюем лузгу себе под ноги. Неожиданно Ашот, согнув руки в локтях, делает несколько резких разворотов. Я же говорю, дерганый он какой-то.
Ашот приседает, выдыхает воздух и, встав, снова резко подается корпусом вправо. У меня неожиданно возникает мысль, что если он ударит меня хотя бы один раз, то я кувыркнусь через эти перила прямехонько на асфальт. Правда, с чего бы ему бить меня?
Я завожу привычный в таких случаях разговор:
– Пять минут их уже нет. – В этом разе собеседник в ответ вообще может не отвечать или просто повторить за вами слова.
– Е…-на, – бормочет Ашот, что, по-видимому, означает – да, мол, пять минут их уже нет, эт-ты в точку, парень, попал, а пройдет еще пять минут, и они будут, так что п… поменьше и дождешься их быстрее.
Я мысленно перевожу его ответ и больше не задеваю эту тему, чувствуя себя идиотом рядом с тем, кто, по моему представлению, должен быть глуп ну просто по определению.
– [h’]ля, [h’]ля! – вдруг говорит Ашот, вновь как-то по-особенному ухмыляясь. Он, упершись в волосатый вырез майки двойным подбородком, смотрит за решетку. Девушка, та, что с цепочкой на ноге, стоит у ковра и продолжает улыбаться все той же долбанной пошлой ухмылкой, только выглядит она уж как-то совсем растерянно. И мне сразу же начинает казаться, что никакая она не проститутка, может быть, она даже подходила к решетке лишь для того, чтобы ее выпустили, а мы не поняли этого. И все из-за тупого Ашота.
Парень, тот, что был с ней, в шлепанцах на босу ногу по этой дебильной моде провинциалов из спальных районов, теснит ее в сторону двери, как-то мерзко пихая животом. И сразу виден весь ее страх. Она даже не пытается позвать на помощь. Говорят, что женщинам бывает даже стыдно, когда их насилуют, и потому они просто не кричат. Вот так вот молча, закрыв глаза, наверное, перепуганные до смерти, лежат под этими козлами, а они их с удовольствием пихают так, что даже заплакать, наверное, не можешь.
– Видишь, он ее хочет, а она его нет, – с акцентом говорит Ашот, без полутонов и эмоций. Наверное, он каждый вечер видит здесь такое.
– Она хочет сюда, к нам, – говорит он и снова спокойно улыбается. От его невозмутимости я немного теряюсь. Я гляжу на эту девушку, почему-то сразу бросается в глаза, какие у нее худые ноги. Интересно, зачем она сюда поехала? Неужели и впрямь не шлюха? Я вдруг думаю о том, что это, может быть, чья-то жена, и мне делается немного нехорошо. Я не хочу даже представлять себе, как выглядела бы
Парень снова пихает ее и, развернув рукой, тащит к одной из деревянных дверей. В ярком дверном проеме это все выглядит как на экране цветного телевизора, у которого приглушен звук.
В уже почти совсем темном воздухе опять слышится птичий стрекот. Неужели летний день действительно так долог, что стрижам еще не спится?
Он легко, почти так же, как и за собой на лестницу, увлекает ее за дверь, и щелкнувший замок – единственный звук, который я слышу на протяжении этой сцены.
– Видел? – говорит Ашот. – Она оттуда скоро выйдет.
Он молчит, и я молчу вместе с ним.
– По идее, п… надо идти дать, – добавляет он, но так и не двигается с места.
Что сказать и как вести себя в этой ситуации, по правде говоря, не знаю. Да и не должен я, наверное, ни во что тут вмешиваться, в конце концов, меня просто попросили постоять с Ашотом десять минут. И я не хотел бы становиться участником какой-нибудь драки.
– Так только с женой можно, – говорит Ашот, – или если помолвлен уже с телкой. Или с сестрой. Она скоро выйдет.
– А если нет?
Ашот качает головой. По-моему, ему все равно. Скольких он тут сам трахнул совсем не по обоюдному согласию?
Откуда-то сбоку, я даже не заметил, как они подошли к нам, появляются Вадик и Серега. В руках у Вадика какой-то сверток. Я не знаю, что в нем, но вид его почему-то наводит на мысли о неплохой перспективе провести эту ночь с толком. Вадик всегда знает, как можно провести ночь с толком.
Впрочем, никуда я с ним не пойду. Еще полчаса моего отсутствия дома – и скандал обеспечен. Лена просто стервенеет, если я возвращаюсь позже одиннадцати, а я чувствую себя сейчас таким усталым, что просто разговаривать с ней у меня не будет никаких сил. Женщин очень бесит, когда им не отвечаешь на их упреки, – больше всего они боятся невнимания и одиночества.
– Тут сейчас кино было, – повеселев с возвращением более понятных ему людей, сообщает Ашот. – Телка не хотела в номер заходить.
– Она не проститутка, – зачем-то говорю я.
– Че за телка? – спрашивает Серега. – Валя, что ли?
– Х… ее знает, – говорит Ашот, – не, вроде незнакомая.
Он с приятным для слуха хрустом снимает целлофан с пачки «Parliament». Хорошие сигареты, но я таких не курю – слишком дорого для такого дерьма.
– Будешь? – говорит он, приглашающим жестом большого пальца открывая пачку почти такого же цвета, как платье у девчонки, которую уволокли за дверь. Я беру и закуриваю от его зажигалки, потом снова смотрю на пакет в руках Вадика. Да там стакана два травы, уж я-то знаю. Интересно, что он скажет, если я попрошу отсыпать немного? Совсем немного.