1919
Шрифт:
Он научился кое-чему, он воспроизвел паттерсонскую стачку в парке Медисон-сквер. Он научился верить в новое общество, где не будет обездоленных,
почему бы не революция?
Журнал «Метрополитен» отправил его в Мексику
писать о Панчо Вилье.
Панчо Вилья научил его писать, и скелетообразные горы, и высокие органные трубы кактусов, и блиндированные поезда, и оркестры, играющие на маленьких площадях перед смуглыми девушками в синих шарфах,
и пропитанная кровью пыль, и свист пуль
в чудовищной ночи, в пустыне, и коричневые тихие пеоны, умирающие, голодающие, убивающие за свободу,
за землю,
Мексика научила его писать.
Рид был уроженцем Запада и говорил то, что думал.
Война была шквалом, задувшим все Диогеновы фонари;
«человеки» начали собираться, требовать пулеметы. Джек Рид был последним из великого племени военных корреспондентов, обставлявших цензуру и рисковавших своей шкурой ради хорошей корреспонденции.
Джек Рид был лучшим американским писателем своего времени, если бы кто-нибудь по-настоящему захотел узнать, что такое война, он все мог бы узнать из статей Рида
о германском фронте,
о сербском отступлении,
о Салониках; [14]
в тылу колеблющейся царской державы,
обманув охранку,
в Холмской тюрьме.
Контрразведчики не разрешали ему въезд во Францию, потому что, по их словам, однажды ночью, дурачась в немецких окопах с артиллеристами-бошами, он выстрелил из тевтонского орудия, направленного в сердце Франции… шалость, но, в конце концов, разве важно, кто стреляет из орудий и куда направлены их дула? Рид был с ребятами, которых крошили в куски,
14
Салоники– город в Греции, важный порт Восточного Средиземноморья. В 1915 г. его осаждал англо-французский экспедиционный корпус, стремясь отразить австро-германо-болгарское наступление на Сербию.
с немцами, французами, русскими, болгарами, семью маленькими портняжками в Салоникском гетто,
а в 1917-м
он был с солдатами и крестьянами
в Петрограде в октябре;
Смольный,
Десять дней, которые потрясли мир.
Это тебе не Вилья, не живописная Мексика, не Гарвардские клубные шалости, не планы создания греческого театра, не рифмоплетство, не захватывающие рассказики военного корреспондента былых времен,
это тебе не шутка, это всерьез.
Делегат,
возвращение в Штаты, привлечение к суду, процесс журнала «Мэссиз», [15] процесс уоббли, тюрьмы, набитые по приказу Вильсона,
подложные паспорта, речи, секретные бумаги, зайцем сквозь санитарный кордон, в пароходных угольных ямах;
тюрьма в Финляндии, все бумаги украдены,
теперь не до писания стихов, не до приятельской болтовни с каждым встречным, не до шалостей студента с обаятельной улыбкой, который умеет так мило болтать, что любой судья отпускает его;
15
«Мэссиз»– прогрессивный американский литературный и общественно-политический журнал (1911 – 1918), вокруг которого группировались писатели революционных
все члены Гарвардского клуба служат в контрразведке, завоевывая мир для банковского концерна «Морган-Бейкер-Стилмен».
Этот старый бродяга, дующий кофе из консервной банки, – шпион генерального штаба.
Мир больше не шутка,
только пулеметный огонь и пожары,
голод, вошь, клопы, холера, тиф.
нет перевязочных средств, нет хлороформа, эфира, тысячи раненых умирают от гангрены, санитарный кордон, и повсюду шпионы.
Окна Смольного пылают, раскаленные добела, как бессемер,
в Смольном нет сна,
Смольный, гигантский железопрокатный завод, работающий двадцать четыре часа в сутки, выпускающий людей, народы, надежды, тысячелетия, импульсы, страхи,
сырье
для фундамента
нового общества.
Мужчина должен много делать в жизни. Рид был уроженцем Запада, он говорил то, что думал.
Все, что у него было, и себя самого бросил он в Смольный,
диктатуру пролетариата;
СССР -
первая рабочая республика
создана и стоит.
Рид писал, выполнял поручения (повсюду были шпионы), работал, пока не свалился,
заболел тифом и умер в Москве.
Джо Уильямс
Двадцать пять дней в море на пароходе «Аргайл» (Глазго, капитан Томпсон), груженном кожами, соскабливая ржавчину, кроя суриком стальную обшивку, шипящую на солнце, как горячая сковорода, крася трубы с утра до вечера, качка на крупной волне; клопы в койках в вонючем кубрике, к обеду суп из рыбы с гнилой картошкой и заплесневелыми бобами, раздавленные тараканы на обеденном столе, но зато каждый день стакан лимонного сока согласно уставу; потом тошнотный предгрозовой зной и Тринидад в тумане голубой на красноватой воде.
Когда проходили пролив Бока, пошел дождь, и острова, заваленные зеленым папоротником, стали серыми под потоками дождя. Когда они входили на буксире в гавань Порт-оф-Спейн, все были мокры до костей от дождя и пота. Мистер Мак-Грегор, шагавший по палубе в зюйдвестке, с багровым лицом, потерял от жары голос и отдавал приказания злым шипящим шепотом. Потом дождевой занавес поднялся, показалось солнце, и все кругом задымилось. Все были злы не только от жары, а еще и потому, что прошел слух, будто они пойдут в Смоляное озеро за грузом асфальта.
На следующий день ничего не произошло. Когда отдраивали люки, кожи в переднем трюме воняли, одежда и постельные принадлежности, которые они вывешивали сушиться на солнце, палившем немилосердно в промежутках между ливнями, промокали прежде, чем их успевали снести вниз. Когда шел дождь, некуда было деваться; палубный тент все время протекал.
После обеда Джо, отстояв вахту, пошел на берег, хотя это не имело никакого смысла, так как жалованья еще не платили. Джо очутился на скамье под пальмой в каком-то парке близ набережной; он сидел и смотрел на свои ноги. Пошел дождь, и он спрятался под тент перед каким-то баром. В баре были электрические веера; из открытой двери веяло прохладным запахом лимона и виски в ледяных стаканах. Джо мечтал о кружке пива, но у него не было ни гроша. Дождь свисал с краев тента, как бисерный занавес.