1919
Шрифт:
Они побежали через весь вокзал. Джерри Бернхем забыл купить перронный билет, и его не пустили на перрон; они оставили его у турникета, он спорил с контролерами и рылся в карманах, отыскивая свою корреспондентскую карточку. Пол внес чемоданы в купе и торопливо пожал руку Элинор. Эвелин встретила его взгляд, серьезный и грустный, как у собаки.
– Вы ненадолго, верно ведь? Осталось совсем мало времени, – сказал он.
Эвелин хотелось поцеловать его, но поезд уже трогался. Пол соскочил с подножки. Мистер Расмуссен успел только передать в окно пачку газет и розы Джерри и уныло помахать
– Ну и ну, Эвелин! До чего же они смешные, твои поклонники.
Эвелин тоже не могла удержаться и рассмеялась. Она нагнулась и потрепала Элинор по плечу.
– Теперь давай веселиться, – сказала она.
Ранним утром, когда Эвелин проснулась и поглядела в окно, они стояли на Марсельском вокзале. Эвелин была огорчена: ей хотелось сойти в Марселе и осмотреть город, но Элинор настояла на том, чтобы ехать не задерживаясь в Ниццу; она ненавидела, по ее словам, эти грязные портовые города. Но позднее, когда они пили кофе в вагоне-ресторане, глядя из окна на сосны и голые холмы и мысы, врезавшиеся в синюю гладь Средиземного моря, Эвелин опять почувствовала себя счастливой и бодрой.
Они взяли в гостинице хороший номер и пошли по прохладным, несмотря на солнце, улицам, мимо раненых солдат и офицеров всех союзных армий, и по Променад-дез-Англе под серыми пальмами, и тут Эвелин почувствовала, как ее постепенно охватывает зябкое чувство разочарования. Ей дали отпуск всего на две недели, а она проторчит эти две недели в Ницце. Элинор была по-прежнему бодра и весела и предложила зайти в большое кафе на площади, где играл духовой оркестр, и выпить перед завтраком по рюмочке «дюбонне». После того как они некоторое время посидели за столиком и нагляделись на военные мундиры и на полчища расфранченных женщин, выглядевших не лучше, чем от них можно было ожидать, Эвелин откинулась на спинку стула и сказала:
– Ну вот мы и приехали, дорогая моя, теперь скажи мне ради Бога, что мы будем делать.
На следующее утро Эвелин проснулась поздно, ей не хотелось вставать, оттого что она не могла представить себе, как она проведет день. Лежа в постели и глядя на стену и на полосы солнечного света, проникавшего сквозь ставни, она услышала в соседней комнате, где спала Элинор, мужской голос. Эвелин затаила дыхание и прислушалась. Это был голос Джи Даблъю. Когда она встала и начала одеваться, то почувствовала, как у нее колотится сердце. Она надевала свою лучшую пару тончайших черных шелковых чулок, когда в комнату вошла Элинор.
– Как ты думаешь, кто приехал? Джи Даблъю примчался в авто, чтобы повидать меня перед моим отъездом в Италию… Он говорит, что на мирной конференции невыносимая тоска и он решил переменить климат. Идем, Эвелин, душка, выпей с нами кофе.
«Она не может скрыть своего торжества, до чего женщины глупы», – подумала Эвелин.
– Чудесно, сейчас приду, деточка, – сказала она самым своим мелодичным голосом.
На Джи Даблъю был светло-серый фланелевый костюм, ярко-голубой галстук, и лицо его раскраснелось от длительного путешествия. Он был в приподнятом настроении. Он покрыл путь от Парижа до Ниццы за пятнадцать часов и спал
Была чудесная погода. Большой «паккард» плавно катился по Корнишу. Они позавтракали в Монте-Карло, заглянули вечером в казино и выпили чаю в английской чайной в Ментоне. На следующий день они поехали в Грае и осмотрели парфюмерные фабрики, а еще через день усадили Элинор в скорый поезд, отходивший в Рим. Джи Даблъю решил немедленно поехать обратно в Париж. Тонкое, белое лицо Элинор выглянуло из окна спального вагона. «Какой у нее растерянный вид», – подумала Эвелин. Когда поезд ушел, Эвелин и Джи Даблъю остались на перроне пустого вокзала, дым молочно кудрявился в солнечных лучах под стеклянной крышей над их головами; они поглядели друг на друга немного смущенно.
– Она замечательная девочка, – сказал Джи Даблъю.
– Я ее очень люблю, – сказала Эвелин (голос ее прозвучал фальшиво, она это почувствовала). – Как жаль, что мы не поехали с ней.
Они пошли к автомобилю.
– Я сейчас уезжаю. Куда прикажете завезти вас, Эвелин, обратно в отель?
У Эвелин опять заколотилось сердце.
– А что, если мы позавтракаем, прежде чем вы уедете? Позвольте пригласить вас.
– Вы чрезвычайно любезны… А знаете, пожалуй, можно. Все равно мне где-нибудь надо завтракать. И к тому же отсюда до Лиона нет ни одного приличного ресторана.
Они завтракали в казино над водой. Море было очень синее. Три яхты с треугольными парусами входили в гавань. Было тепло и радостно, на застекленной веранде пахло вином и масляным чадом. Ницца начинала нравиться Эвелин.
Джи Даблъю выпил больше вина, чем обычно. Он начал рассказывать о своем детстве в Уилмингтоне и даже спел вполголоса несколько тактов из романса, написанного им в былые дни. Эвелин была захвачена. Потом он начал рассказывать о Питтсбурге и о своих взглядах на взаимоотношения между трудом и капиталом. На десерт они ели персики фламбе с ромом, Эвелин очертя голову заказала бутылку шампанского. Все шло великолепно.
Они заговорили об Элинор. Эвелин рассказала, как она встретилась с ней в Художественном институте и как Элинор была для нее единственным близким человеком в Чикаго, единственной женщиной, которая по-настоящему интересовалась тем, чем интересовалась и она сама, и какая Элинор талантливая и какая толковая в делах. Джи Даблъю рассказал, какую огромную поддержку она ему оказала в Нью-Йорке в тяжелые годы осложнений с его второй женой Гертрудой и как никто не понимал их прекрасной дружбы, в которой не было ни тени чувственности или чего-нибудь низменного.
– Вот как? – сказала Эвелин, неожиданно поглядев Джи Даблъю прямо в глаза. – А я была уверена, что вы любовник Элинор.
Джи Даблъю покраснел. Эвелин испугалась, не хватила ли она через край. Он комично, по-мальчишески собрал в складки кожу в уголках глаз.
– Нет, честное слово, нет… Я всю жизнь так много работал, что совершенно оставил в тени эту сторону моего существования… В наши дни люди относятся к этим вещам совсем иначе.
Эвелин кивнула. Его яркий румянец, казалось, перекинулся на ее лицо.