1919

Дос Пассос Джон

– Он, должно быть, вернулся! – крикнул он, пытаясь перекричать шум водопада.

– Ненавижу тяжелых на подъем людей! – закричала Энн Элизабет; она схватила его за руку. – Побежим наверх к храму.

Они добрались до храма задыхаясь. По ту сторону пропасти они увидели Эда и мистера Берроу, спокойно сидевших на террасе. Энн Элизабет показала им нос и помахала рукой.

– Правда, замечательно? – захлебываясь, проговорила она. – Знаете, я просто влюблена в руины и живописные пейзажи… Я бы хотела объездить всю Италию и все осмотреть. Куда бы сейчас пойти?… Только не к ним, я не желаю больше слушать про Римскую империю.

Можно в Неми… Знаете, на то

озеро, где плавали галеры Калигулы… Но пешком, я думаю, нам туда не добраться.

А если мы возьмем автомобиль, они за нами увяжутся. Нет, пойдем пешком.

– Дождь, промокнем.

– Ну так что ж? Не станем же мы от него удирать.

По тропинке они поднялись на холмы, возвышавшиеся над городом, и очутились среди влажных лужаек и дубовых лесов. Кампанья лежала под ними, светло-коричневая, среди крыш Тиволи восклицательными знаками торчали черные кипарисы. Был дождливый, пахнущий весной полдень. Они видели, как дождь темно-серыми и белесыми пеленами плыл над Кампаньей. Под их ногами цвели маленькие ярко-красные цикламены. Энн Элизабет срывала их и все время заставляла его нюхать. Ее щеки раскраснелись, волосы растрепались, она была до того счастлива, что не могла идти спокойно и все время прыгала и пускалась вскачь. Легкий дождик обрызгал их и прилепил ей волосы ко лбу. Потом внезапно выглянуло холодное солнышко. Они сели на корне большого бука и стали смотреть на продолговатые красно-коричневые острые почки, сверкавшие на фоне неба. Их ноздри были полны запаха маленьких цикламенов. Дику было душно от подъема в гору, и влажного кустарника, и выпитого вина, и запаха маленьких цикламенов. Он повернулся и посмотрел ей в глаза.

– Ну, – сказал он.

Она схватила его за уши и стала целовать.

– Скажи, что ты меня любишь, – твердила она сдавленным голосом.

Он чувствовал запах ее светлых волос, и теплого тела, и приторных маленьких цикламенов. Он поставил ее на ноги, и прижал к себе, и поцеловал в губы, их языки встретились. Сквозь пролом в изгороди он потащил ее на соседнюю поляну. Земля была слишком сырая. По другую сторону поляны стояла маленькая хижина, сложенная из хвороста. Они пошли к ней спотыкаясь, обняв друг друга за талию, их напряженные бедра терлись друг о друга. Хижина была вся засыпана сухим маисовым зерном. Они лежали, извиваясь, на сухом, хрустящем маисовом зерне. Она лежала, закрыв глаза, плотно сжав губы. Он подложил ей одну руку под голову, а другой пытался снять с нее платье, что-то треснуло под его рукой. Она начала отталкивать его.

– Нет-нет, Дик, не здесь… Надо идти.

– Дорогая девочка… я должен… ты такая чудная…

Она вырвалась и выбежала из хижины. Он сел на пол, ненавидя ее, стряхивая с кителя сухие стебельки. Шел сильный дождь.

– Идем обратно, Дик, я тебя ужасно люблю, только не надо было рвать мне панталоны… Ах, какой ты, право. – Она засмеялась.

– Что начато, то надо кончить, – сказал Дик. – Ах, женщины – ужасные создания… За исключением проституток… Там хоть знаешь, с чем имеешь дело.

Она подошла и поцеловала его.

– Бедный мальчик… он такой бука. Мне ужасно жалко… Я буду спать с тобой, Дик… Я тебе обещаю. Понимаешь, это очень трудно… Мы найдем в Риме комнату.

– Ты девушка? – Его голос звучал напряженно и резко.

Она кивнула.

– Смешно, правда?… В военное время… Вы, мужчины, рисковали жизнью. Я думаю, что могу рискнуть этой мелочью.

– Я, пожалуй, попрошу ключи у Эда. Он, кажется, едет завтра в Неаполь.

– А ты меня действительно любишь, Дик?

– Ну конечно… Оттого-то я себя

и чувствую так скверно… Любить – это так дивно.

– Вероятно… Ах, я бы хотела умереть!

Они поползли вниз по холму под ливнем, который постепенно перешел в мелкий холодный дождик. Дик устал и промок, капли дождя текли ему за воротник. Энн Элизабет бросила свой букетик цикламенов.

Когда они вернулись в ресторан, хозяин сообщил им, что те двое пошли на виллу д'Эсте, но сказали, что скоро вернутся. Они выпили горячего рому с водой и попытались обсушиться на кухне у жаровни с угольями.

– Мы точно две захлебнувшиеся крысы, – хихикнула Энн Элизабет.

Дик проворчал:

– Два круглых идиота.

Когда вернулись Эд и мистер Берроу, они уже согрелись, но все еще были мокры. Дику сразу стало легче, когда он ввязался в спор с Берроу, который утверждал, что если бы правящие классы современности могли так глубоко постичь искусство жить, как его постигали средневековые итальянцы, то он не был бы социалистом.

– А я и не думала, что вы социалист, – перебила его Энн-Элизабет. – Я лично, во всяком случае, не социалистка. Вспомните, как вели себя немецкие социалисты во время войны, а теперь они хнычут и говорят, что они с самого начала хотели мира.

Можно… соч… сочетать социалистические убеждения с верой в нашего президента и… э-э… в демократию, – залопотал Берроу, подбираясь к ней поближе. – Мы еще с вами об этом поговорим подробно, Энн Элизабет.

Дик заметил, что он пучит глаза, глядя на нее. Как видно, он на нее напирает, сказал он себе. Когда они уселись в автомобиль, он даже не посмотрел, сел ли Берроу подле нее или нет. До Рима все время шел дождь.

В течение следующих трех дней в Риме только и было разговоров, что о визите президента Вильсона. Дик получал пригласительные билеты на всевозможные официальные приемы, выслушал множество речей на итальянском, французском и английском языках, видел множество цилиндров и орденов, множество раз козырял, и у него ныла спина от вечного стояния навытяжку. На римском Форуме он стоял совсем близко к группе, окружавшей президента, и слышал, как коренастый черноусый мужчина говорил, указывая на развалины храма Ромула, жестко выговаривая английские слова:

– Все, что вы здесь видите, имеет близкое касательство к событиям великой войны.

Наступила тишина, сановники, стоявшие поодаль, навострили уши, чтобы услышать ответ мистера Вильсона.

– Это верно, – ответил мистер Вильсон размеренным голосом, – и мы должны рассматривать эти развалины не как мертвые камни, но как бессмертные символы.

Одобрительный шепот пробежал по окружающей его толпе. Итальянец заговорил несколько громче. Все цилиндры наклонились под одним углом. Сановники ожидали ответа итальянца.

– Америка, – сказал он с легким поклоном, – владеет еще более великим сокровищем, но оно скрыто в ваших сердцах.

Цилиндр мистера Вильсона возвышался очень прямо и неподвижно на фоне изъеденных временем колонн и бесконечных рядов тесаного камня.

– Да, – ответил мистер Вильсон, – более всего американцы гордятся тем, что им удалось на деле проявить ту необъятную любовь к человечеству, которая заложена в их сердцах.

Пока президент говорил, Дик сумел разглядеть его лицо из-за петушиных перьев каких-то итальянских генералов. Это было серое, каменное, холодное лицо, все в глубоких бороздах, как эти рифленые колонны, очень длинное под цилиндром. Легкая улыбка в углах рта казалась пририсованной впоследствии. Вся группа прошла дальше, и слова перестали быть слышны.