1968
Шрифт:
Родриго объявил, что прохлаждаться некогда, и выдвинул на середину комнаты кучу пакетов.
— Ты что, читаешь «Франс-Суар»? — удивилась Марианна, глядя, как он выгружает на пол толстую пачку.
— Двадцать пять листов буржуазной прессы под курткой, на плечах и на затылке — и никакие дубинки нам не страшны, — заявил он.
Родриго напускал на себя вид знатока кубинской революции, но сам не сводил восторженного взгляда с ног Марианны. Та допивала кофе, устроившись на солнышке у окна с видом на нескончаемые трущобы. Для Марианны все началось здесь, в этой убогой панельной многоэтажке, куда ректорат всеми силами пытался не допускать мальчиков. Студентов просто бесили покровительственные разглагольствования старших, они хотели сами решать, как им жить, хотели участвовать в факультетском самоуправлении. А вокруг были одни правила, приказы, требования — словом,
— Марианна, ты в каких облаках витаешь? — спросил Родриго, легонько кладя ей руку на плечо. Девушка вздрогнула от неожиданности.
Полицейский Миссон, утомленный бесполезным ожиданием, с семи часов утра стоял на закоченевших ногах на углу улицы Сен-Жак. Он не отказался от сигареты, которую предложил ему старший по званию, хотя курить на посту не разрешалось. «Черт побери! — думал он, — И так столько всего приходится терпеть! То брань, то булыжники…» Разнарядку на сегодня ему прислали домой посреди ночи. Пришлось надеть форму и уйти из дома еще до того, как проснутся маленький ребенок и жена-консьержка. Сегодня ей придется самой завезти пустые мусорные контейнеры под навес во дворике. В метро Миссон сел на один из самых ранних поездов, в полном обмундировании и с каской за спиной. От всего этого было мало радости. Он предпочитал появляться перед утренними пассажирами в компании двух-трех коллег. Вместе не так неприятно было ловить на себе насмешливые взгляды.
А теперь по улице Эколь двигались толпы молодежи, стекавшиеся с бульвара Сен-Мишель или с площади Мобер. Они приближались к Сорбонне и к первым рядам полицейских в касках. Совсем юная девушка в платке, повязанном вокруг шеи, в теннисных туфлях и со строительной каской в руке уставилась ему прямо в глаза: «Эй, ты, тебе же запрещено курить на работе! Хорошо устроился!» Она не улыбалась, она просто издевалась над ним, но ему не хотелось отвечать, хотя эта провокация его разозлила. Толпа становилась все гуще и недовольно гудела. Вдруг от входа в университет, от дома номер 46 по улице Сен-Жак, прокатилась волна криков. Миссон взглянул на часы. Четверть десятого утра. Студенты, которые должны были предстать перед дисциплинарным советом, распевали «Интернационал», а вокруг них толпились фотографы и журналисты. Краснолицый сосед Миссона, сжимавший обеими руками дубинку, шепнул ему на ухо:
— Видишь того рыжего верзилу в клетчатой рубашке? Это он воду мутит… Чертов фриц!
— Он что, немец? — спросил Миссон, который был не особенно в курсе дела.
— А то! — ответил сосед, бросая нехороший взгляд в сторону Кон-Бендита, который гримасничал перед фотографами.
Студенты все прибывали, и очень скоро мобильные отряды жандармов, вооруженных гранатами со слезоточивым газом, начали наступать, выстроившись в шеренгу и тесня манифестантов на перекресток улицы Эколь. Миссон услышал лозунги: «Долой произвол!», «Нам нужны профессора, а не легавые!», «Сорбонну — студентам!» Потом стало слышно, как на улице Расина бросают гранаты, раздались крики, топот; поднялось облако белесого дыма, которое затем растаяло, наполняя воздух
К середине дня колонны демонстрантов слились воедино, образовав огромную толпу, которая, встретив заграждения, свернула со своего пути, перешла по мостам на правый берег Сены и, размахивая красными флагами, с песнями и криками направилась по Севастопольскому бульвару. У жандармской казармы посыпались оскорбительные выкрики в адрес часовых, в стекла полетели камни. Сделав большой крюк, многолюдная толпа вернулась на Левый берег по мосту Каррусель. Между площадью Мобер и Сен-Жермен-де-Пре горели ящики и строительные вагончики, начались стычки, короткие, но более ожесточенные, чем в пятницу. Так продолжалось до самого вечера, а потом большая часть студентов окольными путями, обходя патрули и пропускные пункты, пробралась к площади Данфер-Рошеро, месту встречи, предложенному Национальным студенческим союзом.
Порталье снова увидел Марианну и Тео. Друзья отправились в метро, устав от долгой ходьбы и беготни. Устроившись на откидных деревянных сиденьях, они громко переговаривались, пытаясь перекричать шум стучащих по рельсам колес:
— Мы разминулись с Марко и Родриго.
— Ничего, они уже не маленькие, — говорил Порталье, радуясь, что его даже ни разу не стукнули. Правда, он так кричал, что сорвал голос и теперь хрипел.
Когда проехали станцию «Жюссье», у пассажиров потекли слезы. Глаза у всех начали чесаться и слезиться, каждый поворачивался к соседям, с которыми творилось то же самое, и на весь вагон напал дурацкий смех: это слезоточивый газ проник в тоннель и стал неотвратимо распространяться по всей линии.
— Люди нас поддерживают, — сказал Порталье девушкам, которые всхлипывали и терли глаза.
— Сейчас они аплодируют нам с балконов.
Трое друзей с покрасневшими глазами вышли на площади Данфер. Там они присоединились к тысячам других студентов, толпившихся вокруг каменного льва, на котором верхом восседал оратор, кричавший в громкоговоритель. Его было почти не слышно.
— Что он говорит? — спросила Марианна чистенького молодого человека в костюме и при галстуке.
— Он из Студенческого союза, похоже, возмущается, что доступы к площади забаррикадированы.
Действительно, активисты в куртках переворачивали машины, загораживая ими проход, но это не останавливало прибывающие колонны, которые все подтягивались и подтягивались отовсюду. Набралось уже как минимум тысяч шесть человек, когда, следуя на лету брошенному призыву, передававшемуся из уст в уста, неорганизованная толпа вдруг ринулась к бульвару Распай. Кто-то неизвестный смеха ради прокричал: «Мы жалкая кучка!» — и все с поднятыми кулаками подхватили лозунг. Какие-то женщины бросили из окна цветы в проходившую мимо толпу, и Марианна закричала: «Буржуазки за нас!» — как будто сама работала на прядильной фабрике. Распевая «Интернационал», хотя никто не знал больше двух куплетов, шумное шествие в приподнятом настроении добралось до улицы Ренн, а по дороге в него вливались новые колонны, кое-где мелькали даже преподаватели.
Возле бульвара Сен-Мишель процессия замерла. Целая армия полицейских в черных касках, с установками для метания слезоточивых гранат и круглыми щитами загородила проход.
— Нам нужны боеприпасы! — заявил низкорослый крепыш в твидовой куртке, на секунду сняв свой мотоциклетный шлем, чтобы поправить защитные очки.
Другой отломал дорожный знак и как молотком вертикально бил им по булыжнику на мостовой. В конце концов булыжник поддался, а выковырять остальные уже не составило труда. Их передавали из рук в руки на подмогу тем, кто сражался в первых рядах. «Платки на лицо и вперед!» Это была первая мощная атака. Полицейские отступили под градом летящих отовсюду камней, прикрываясь щитами. Первые ряды камнеметателей разбежались по боковым улочкам, и тут начали одна за другой разрываться дымовые шашки и гранаты со слезоточивым газом. Порталье и обе девушки ничего не могли разглядеть, задыхаясь в этом тумане. У Теодоры на бегу упала маска, девушка задыхалась, кашляла, икала.
— Надо вытащить ее отсюда! — скомандовала Марианна Порталье, и они вдвоем подхватили Тео под руки, чтобы отвести куда-нибудь, где можно дышать.
В двухстах метрах, где-то возле Сен-Пласид, они разглядели аптеку. Решетка была опущена, Порталье принялся с криками колотить в нее. Появилась женщина в белом халате. Сразу поняв, в чем дело, она немного приподняла решетку, и друзья на четвереньках пролезли в аптеку. Марианна с аптекаршей уложили Тео в подсобном помещении прямо на каменный пол, подложив ей под голову куртку, которую Порталье свернул на манер подушки.