1968
Шрифт:
Ровно в десять часов секретарь снова появился в дверях. Генерал поднялся и, в сопровождении Жокса, изобразившего на лице полное равнодушие, пересек адъютантскую комнату и вошел в боковой зал, где каждую среду проходил совет министров. Последние, согласно обычаю, уже сидели на своих местах. На зеленом сукне, покрывавшем овальный стол, у каждого был приготовлен блокнот и карандаш. Генерал пожал всем руки, говоря: «Здравствуйте, дорогой друг». Потом он сел в свое золоченое деревянное кресло.
— Господа, повестка дня напоминает нам, что в Париже открываются переговоры между Ханоем и Вашингтоном. Господин министр иностранных дел, вам слово.
Длинношеий, кудрявый,
— Манифестации, — сказал министр, — стали сопровождаться вспышками насилия, нередко спровоцированными профессиональными провокаторами и людьми, не имеющими никакого отношения к высшему образованию. У них нет определенной идеологии, там все смешалось: анархизм, кастризм, маоизм, но прежде всего бросается в глаза их нигилизм…
— Ладно, — прервал генерал, размахивая очками, которые держал в руке, — если какие-то сопляки пытаются взбаламутить университет, надо дать им отпор. Если понадобится, арестовывайте хоть по пятьсот человек в день! Что касается самих университетов, конечно им следует перестроиться, отбор должен быть более строгим, они существуют не в безвоздушном пространстве, это часть страны. Пусть правительство возьмет на себя труд этим заняться. Де Голль не станет переодеваться школьным сторожем, чтобы присматривать за школярами!
Когда Ален Перефитт вышел из Елисейского дворца и сел в служебный «ситроен», кто-то из журналистов заметил, что лицо у него посерело, а губы поджаты.
В эту среду ничего особенного не произошло. В Национальном собрании депутаты пытались во всем разобраться, а министр образования заговорил по-новому, намекнув, что если удастся восстановить порядок, то можно будет подумать о том, чтобы вновь открыть Нантер и Сорбонну. В Париже все предвидели затишье, все ратовали за снижение напряженности, но теперь бурлила провинция. В Лилле прошли манифестации, в Бордо были беспорядки, в Клермон-Ферране ширилась забастовка, префекту полиции пришлось вывести часть сил из Парижа, чтобы направить республиканские отряды безопасности и жандармерию в Бретань. Было прервано движение автобусов в Нант, где металлурги и строители объявили забастовку, в Мане, в Бресте, в Лориане, в Кемпере выступили крестьяне, угрожая тоже перейти в наступление.
Студенческий союз и Профсоюз высшего образования призвали парижских студентов в Аль-о-Вен, но об этих организациях стали ходить слухи, что они втихую ведут переговоры с властью в поисках компромисса. Сегодняшний митинг всех разочаровал. Казалось, диалог с массами прерван и с трибуны вещают только профсоюзные лидеры, слишком мощные громкоговорители заглушали недовольное ворчание публики. В семь часов вечера начал накрапывать холодный, пронизывающий дождь. Префект Гримо разрешил процессии
Возле Сорбонны профсоюзные лидеры, крича в громкоговорители, предложили всем разойтись по домам. Возмущенные студенты тут же их освистали, кто-то плакал от злости, кто-то чувствовал себя обманутым. Заграждение, выставленное службой порядка Студенческого союза, не давало толпе приблизиться к полицейскому оцеплению вокруг Сорбонны. Порталье, Родриго и Марианне стало так противно, что они решили не упираться и отправились в кафе в двух шагах от Люксембургского сада. В окна были видны группки бурно спорящих студентов.
— Нас продали, — возмущалась Марианна.
— И зачем мы только послушали этих придурков из Студенческого союза? — не унимался Родриго.
— Они спелись с легавыми, — говорил Порталье, — это же за версту видно.
— Обделывают свои делишки у нас за спиной, хотят выдать себя за главных, создать имя, а мы себя ведем как тряпки!
— Могу себе представить завтрашние заголовки: «Студенты все поняли, образумились, они снова будут ходить на занятия, мы загоним их в аудитории, экзамены состоятся в назначенное время»…
Когда они расстались, на душе у всех было кисло. Марианна отказалась пойти с Порталье на бульвар
Осман, потому что его родители уже вернулись. Сколько он ни убеждал ее, что это совершенно не важно, девушка предпочла вернуться к себе в общежитие. Марианна вместе с Родриго и двумя другими ребятами, которых Порталье когда-то видел в Нантере, втиснулась в малолитражку своего приятеля с филфака. Видя, как они трогаются с места, Порталье недовольно проворчал что-то, стоя под холодным дождем.
Профессору Рене Порталье и доктору Жюрио было за сорок, они носили одинаковые синие костюмы. Профессор был полноват, у него был открытый лоб, седеющие волосы, подстриженные почти под ноль, на манер английского газона, и длинные руки. Его гость был более худощав, не столь полнокровен и носил очки в черепаховой оправе. Он уже три года заседал в Пале-Бурбон [31] как депутат, избранный от Кальвадоса, где он когда-то прикупил особнячок XVII века. Пока их супруги в летних костюмах за столом для игры в бридж просматривали рекламные проспекты (поскольку обе пары собирались в августе вместе снять виллу под Вероной), мужья с бокалами в руках беседовали в гостиной, удобно устроившись в огромных бархатных креслах. На прошлой неделе умер от недостаточного кровоснабжения мозга человек с пересаженным сердцем.
31
Пале-Бурбон — здание, в котором заседает Национальное собрание, нижняя палата французского парламента.
— Помнишь, — говорил Жюрио, — у Каброля были сомнения уже через час после операции. Сердечно-сосудистый коллапс, его тогда едва спасли.
— Но он же все время был в кислородной маске.
— Шестьдесят шесть лет — не маленький возраст, да еще он давно болел, сопротивляемости никакой.
И вообще после девятичасовой операции даже у молодого парня…
— Но все же технически удачная пересадка уже возможна?
— Хотите посмотреть «Шадоков»? — спросила Соланж Порталье, включая телевизор, стоявший в стенке из красного дерева.