1993
Шрифт:
Она ушла на работу, пока он спал.
Проснулся, лишь когда Таня из школы вернулась и врубила телек: Кай Метов томно запел “Позишн намбер ван”. Почему-то хотелось и дальше лежать безвольным атомом. “А, дезертир!” – снова и снова вспоминался веселый казак с обветренными щеками и красными слезящимися глазами.
Сутки отдыха слиплись в ком. Лена пришла с работы, улеглась, как обычно, а поднялась в одно время с ним.
Долго стоял над бьющей струей воды. Лицо поросло ржавчиной, но бриться
“Нельзя разрушать семью. Нельзя убивать любовь”, – тупо повторял, глядя, как вода лупит в ванную, попадая прямо в слив, полный радужной пены после только что мывшейся жены.
Он знал, почему ему так уныло. Потому что душа рвалась отсюда.
Надо выкинуть из головы девушку с гитарой, всех этих людей у подъездов, костров, на баррикаде и канареечножелтый бэтээр, грозящий штурмом. Надо… И каску, на лету разбившую плафон в метро… Надо… Но не получалось.
Сейчас важно не обнаружить тревоги…
Покинув ванную, заговорил с женой предупредительно и стал поглаживать ее по сырой макушке. Подмел листву с дорожки в кучу, проредил малинник, срезав сухие поросли. Лена вышла к нему, сделали круг по окрестностям, под ручку. Она о чем-то говорила, он соглашался, не повышая голос, а, наоборот, нежно понижая.
Они засыпали рука об руку, Лена стала сопеть, и Виктор аккуратно разомкнул пальцы.
“Нельзя разрушать семью. Нельзя убивать любовь”, – лежал в темноте, ощупывая свое небритое лицо.
Проснулся от того, что жена настойчиво трясла его за плечо:
– Что ты? Тебе плохо?
– Что?
– Ты кричал… Я не поняла…
– Что я?
– Кричал… Какие доллары?
– Доллары?
– Шесть долларов…
– Спи, дорогая.
Рано поутру он уехал в аварийку. На календаре было второе октября.
Дела навалились после обеда: несколько вызовов подряд. Сели в грузовик и поехали на Смоленку в Карманицкий переулок – потекло в подвале прачечной, дальше надо было на Воровского, с этого года Поварскую, на подземный разрыв трубы возле посольства Норвегии.
Подъехать к Смоленке мешала пробка.
– Авария, – предположил Валерка Белорус, матеря неповоротливых водил сквозь зубы и фильтр зажатой сигареты.
Но это была не авария. Около Смоленской площади на двойной полосе стоял распаренный гаишник и как заведенный жезлом показывал всем разворот.
Работяги, сидевшие на баллонах, припали к окнам.
– Наши! – вскрикнул Виктор и чуть не выпрыгнул из кузова.
Он увидел впереди, поперек Садового кольца, нечто волнующее и внезапное: баррикаду, дым, красный флаг.
– Жми на газ! – потребовал Клещ заполошно.
– У, неймется
– Стой… Одна минута… Тормозни на тротуаре!
Но развернувшийся с ревом грузовик уже сворачивал в переулок, и Виктор лишь успел заметить, от изумления не осознав увиденное, яркую лужу крови на пороге гастронома, углового со Старым Арбатом.
Течь в трубе они прекратили наспех, без сварки, черновой вариант: поставили резиновую прокладку, сверху широкий хомут из стальной ленты на двух болтах.
– Слушайте сюда, – запросил Виктор, глотая солнечный воздух с прогорклой примесью дыма, когда поднялись в переулок. Он чувствовал себя ребенком, который выпрашивает у взрослых дорогую игрушку или, например, разрешение, вместо того чтобы делать уроки, порезвиться во дворе с дружками. – Это для меня очень… Правда! Давайте я сбегаю, а вы подождете… Я на три минуты… И вернусь… Я работать буду все сутки!
– Сутки? – Кувалда уставился на Виктора похмельно-гипнотичным взглядом. – Тебя в милицию заберут на пятнадцать суток.
– Да какая милиция! В дурку, – уточнил Клещ с кисло-сладкой миной.
Виктор отчаянно переводил глаза с одного на другого, думая сбежать и понимая, что невозможно. Он смотрел на Зякина с его пористым носом, на Мальцева с его сальной гривой…
– Эй, не едьте! Погодите. Это – история! Внукам рассказывать будете. Разве не интересно, когда такие дела? – Все шли к грузовику, и он, остановившись, растерянно убеждал их спины.
– А я никуда и не поеду, – одобрил его Валерка, привалившись к решетке радиатора, потирая и прилаживая, как накладные, усики под носом.
– Не поедешь? – с надеждой переспросил Виктор.
Валерка в этот миг показался ему благородным и загадочным, как герой мексиканского сериала, из тех, что смотрела Лена.
– Куда ехать? Куда гнать, гонщики? – Валерка неторопливо разминал сигарету. – Вам больше других надо? Поработать охота? Садовое перекрыто… Солнце светит. Гуляй – не хочу…
– У тебя какая работа? – угрюмо осведомился Кувалда. – Тебе чего до нашей работы?
– Думаешь, не устал баранкой крутить? Не все стахановцы, как ты.
– На Воровского кипяток, – Зякин взялся за ручку двери, всем своим видом осуждая промедление.
– Подумаешь, кипяток… – У Валерки был настоящий талант бегло говорить сквозь зажженную сигарету. – Тебе от этого тепло, холодно? Кто с тебя спросит? А спросят, значит, проехать не могли. Остынь…
– Ага, погуляем мы, – съязвил Клещ. – Затопчут или башку проломят.
– Я за Витю, – Валерка оторвался от решетки. – Нравится ему, имеет право. Я его давно знаю, мне для него полчасика не жалко.