1993
Шрифт:
– Пресня, – сказала Наташа. – Речка так называется. Раньше под Горбатым мостом текла, ее сюда убрали…
Вода то становилась выше и резвее, замедляя их ход, то иссякала.
Свернули в очередной бетонный лаз. Виктор уже собирался роптать, но Алеша возбужденно закричал:
– Всё!
Они не могли втиснуться с ним в колодец. Было слышно, как Алеша взбирается по железным ступеням, и Наташа заняла его место, когда с лязгом, очевидно загривком, он приподнимал люк.
– Свои! – откуда-то свыше прилетел его крик, с которым смешались другие крики:
– Стоять!
– Руки вверх!
– Это ж Леха!
– Наташка!
Виктор
Вокруг стояли закутанные бородатые мужчины с кольями и арматуринами, похожие одновременно на крестьян-партизан и пленных французов. С одной стороны нависал снежной глыбой потухший Белый дом, с другой тянулись серебристые мотки колючей спирали, рыжели бока поливальных машин, мерцала окнами высотка мэрии, и откуда-то оглушающе пел Олег Газманов.
– Брянцев, – Виктор с чувством пожимал руки окружившим, почему-то вместо имени называя фамилию.
Наташа, подступив, ловко стянула с его плеч рюкзак, который сразу подхватили, и Виктор только тут почувствовал, как же тяжела была ноша: теперь плечо позволило себе заболеть, и эту боль поддержала беззвучно заскулившая шишка на лбу.
– Вовремя вы, а мы штурма ждем, – поделился казак с золотистыми усами.
– О, дети подземелья! – подскочил невысокий мужчина в свитере с горлышком и пиджаке с депутатским значком, отличавшийся от баррикадников выбритым лицом. – Я думал, вы прямиком в дом, как вчера.
– Вчера мы с Плющихи заходили, – сказал Алеша. – Сегодня там засада…
– Мало ли ходов. Возле Новодевичьего, – депутат начал оптимистично загибать пальцы. – Экспоцентр… Фабрика рядом… Коллектор в метро… В зоопарке в ело-новнике… Везде свои люди, главное, чтоб слон не раздавил. А эти люки мы решили заварить от греха.
– Владимир Кузьмич, – оборвала Наташа, – не надо лишнего.
– Да это ж в общем доступе, милая! Знаешь, сколько к нам народу так ходит! Вчера Невзоров приходил. Сегодня на рассвете чумной один в спортзал пробрался. А у нас баркаши в спортзале, ну, там, который в пристройке. Он повязки увидел, вроде свастик у них, вот ведь ироды, они это звездой Богородицы называют… Они ему: “Ты кто таковский?” – он: “Я – троцкист!”, – они его, конечно, обложили, ну, он одного и пырнул. Не сильно, в одежде нож застрял. Скрутили. Что с ним было делать? Не расстреливать же. За оцепление выкинули. Да и они тоже хороши… Кургиняна, политолога, прошлой ночью за баррикаду вытолкали… Мол, армяшка, давай гуляй, Петровича ругал, Баркашова в смысле… Кошмар… А как без Петровича? Дисциплина на высоте, подготовка классная. Без него обороны нет.
– Анпиловцы – молодцы, – вздохнул человек в раздутой куртке и оранжевой каске, на которой белилами была намалевана аббревиатура “ФНС”. – Целый день к нам прорывались. Мы их даже слышали… Их потом отогнали…
– Их не отогнали, а избили, – возразил Виктор.
Мощный прожектор ударил в здание и замотался туда-обратно, и Газманов как будто сделался еще слышнее:
Как жаль теперь, что нам не быть вдвоем,А может, просто денег накопить,И подойти к тебе, и ночь твою купить,Но как тогда мы дальше будем жить?– Это что за дискотека? – спросил Виктор.
– Каждые
– Кого его?
– Да вон… – показал депутат.
Ярко-желтый бэтээр медленно полз по набережной. Из заметного репродуктора, схожего с поставленным набок колоколом, неслось:
Путана, путана, путана…Ночная бабочка, ну кто же виноват…Путана, путана, путана…Огни отелей так заманчиво горят…Бэтээр развернулся на углу, пополз обратно к мэрии, и, на полухрипе заткнув Газманова, включился жестяной голос:
– Внимание! Покиньте здание и площадь! Время ультиматума истекает ровно в полночь. Внимание! В ближайшее время начинаем штурм!
Бэтээр свернул на Конюшковскую улицу, из громкоговорителя опять раздалось жестяное:
– Внимание! Покиньте здание и площадь!
Виктор бросился за удалявшимися Наташей, Алешей и депутатом:
– E…уть бы по нему!
Бэтээр, переваливаясь на здоровенных колесах, полз мимо Горбатого моста, гулко повторяя:
– Внимание!
– Нарочно пугает, гад, – сказал депутат.
– Слышите акцент немецкий? – хмыкнул Алеша. – Рус, сдавайся…
– Но жизнь продолжается, – продолжал депутат, бодро помахивая короткими руками. – Концерт провели при свечах, еды мало, воды не хватает, все чихают. Солярки было немного, зажгли иллюминацию, на весь дом, снизу доверху, врагам назло… пять минут посветили, и назад в темноту. Зато регионы вмешались, Сибирь… Если к четвертому октября Ельцин не успокоится, перекроют поставки продовольствия в Москву. Президент Калмыкии прилетел, Кирсан, вообще умница: с вами, говорит, останусь, пока блокаду не снимут. А дальше что? Неужели штурм? – спросил он неуверенно и поднял руку ввысь. – Как говорится, будем уповать на небеса…
Только сейчас Виктор заметил флаги в небе, черном, красноватом, охристом, отражающем огни города. Флаги трепыхались на белой башенке дворца, и, всмотревшись, он различил их цвета: бело-сине-красный на толстом флагштоке, ниже – флаги поменьше: советский – алый, имперский – черно-желто-белый и андреевский, белый с синим перекрестьем. Они дрожали как-то трогательно, немного нелепо, и у Виктора защемило сердце.
Площадь, запомнившаяся ему множеством народа, теперь была другой, почти пустой; низко стелился дым, там и тут мигали костры. Одни сидели не шевелясь, понурившись, как изваяния, другие прохаживались одиноко, заложив руки за спины, как заключенные… Ближе к зданию, возле палатки цвета хаки, в котелке, подвешенном над слабым огнем на железный прут, булькало варево.
Спутники Виктора зашушукались и исчезли в одном из подъездов.
Подле стеклянной стены с листовками и плакатами спорили, то и дело раздавалось брыкастое слово “штурм”, здесь же стояли несколько парней в бушлатах, с “калашами”, чего-то ожидая. Пробежала женщина в белом медицинском халате.
На одном листе печатными буквами с наклоном было написано:
Ай чики-чики-чики,Вот тебе и Собчаки —В голоде округа,В золоте супруга.На другом – тем же почерком: