1993
Шрифт:
“Река в Серпухове – Нара. Текстовая основа оперы – либретто. Придорожная канава – кювет. Княжество в Восточных Пиренеях – Андорра”.
Зазвонил телефон – как всегда, пронзительно. Один звонок, второй, пятый… Кто-то завозился на полу, Кувалда застонал тяжким стоном. Наконец раздался голос Лиды, спросонья неестественно напористый:
– Алле, алле! Слушаю! Где? Щас! Ой, минуточку…
Вбежав, Виктор протянул Лиде ручку, которую она цепко схватила и принялась записывать в тетрадь:
– Старопименовский! Дом одиннадцать!
Но это была головная боль уже следующей бригады.
Аварийка начала пробуждаться. Копались, вставали, бранились, кашляли, что-то пили, шли в туалет. Хлопнула дверь – пришел первый сменщик.
Виктор торопливо надел свою темно-синюю куртку, пожал всем руки.
За порогом в лицо ему ударило восходящее солнце, он замер, зажмурился, чувствуя, как погружается в теплый апельсиновый сок. Он усилием воли поднял веки и заставил себя поспешить: хотелось идти к метро одному.
Он вспомнил, что так же усыпляюще, как этот яркий свет, почему-то действовал на него кофе – не бодрил, а наоборот. “Протестный у меня организм”, – подумал он.
На вокзале он медленно шел мимо кучковавшихся бомжей, радуясь, что и их пригревает, стараясь поддержать своей мягкой улыбкой и ласковым таинственным прищуром, как будто был соучастником самого солнца.
В поезде он сел у окна, думая о родных. Как там Лена? Он на ней срывается, это зря, надо бы с ней подобрее. Дома сперва поесть, вечером после сна выправить забор со стороны соседки Полины… Таня взрослеет, надо узнать: как она успевает? Сложная сейчас школа, он, взрослый, не всегда понять может, что им задают… Лена отдала козу, давно пора…
Он заснул и проснулся с обмирающим сердцем. Прочитал в окне залитую солнцем табличку “Заветы Ильича”.
– Следующая “Правда”, – каркнул машинист.
“Какое сегодня? Двадцатое? Годовщина свадьбы. Шестнадцать лет. Наверно, Лена и не вспомнит. Пить мне хватит, вот что”. Он смотрел в нагретое окно, где мелькали, золотясь, кусты и деревья. Улыбнулся робко девочке-подростку с рыжими змеями кос, сидевшей напротив, нога на ногу, и чем-то напомнившей ему дочь.
Позади кисло заиграла гармонь, и расхристанный голос затянул песню. Песня была длинная, тонувшая в грохоте колес.
Это был бывалый, черствый, но всё же молодящийся голос, выводивший что-то неразборчиво-блатное.
Глава 16
Виктор проспал до вечера.
На душе была приятная расслабленная ровность. Он обнял Лену, прижал, потряс, дунул ей на лоб, сбивая прядь.
Таня сидела перед телевизором: по экрану скакали патлатые гитаристы, похожие на ожившие метлы.
– Светка моя звонила, – сказала Лена, мягко высвобождаясь. – Гонят их, говорит.
– Откуда?
– С Чистого переулка.
– Кто?
– Те самые… Абреки. Помнишь, рассказывали? На поминках.
– Ну, помню. Так это ж коммуналку расселить хотели.
– Квартиры рядом тоже отбирают. Пришли и говорят: не хотите по-хорошему – будет вам по-плохому. Такой разговор.
– А Светка?
– А что она может? Людей в доме уже вовсю выживают. Или на окраину, или деньги смешные. Августа съехала. А ЖЭК и милиция в сговоре. Депутатам твоим писали любимым. Никакого ответа.
– Депутатам… Спасибо Ельцину пусть скажут. Раньше такой бандитизм во сне не мог присниться!
– Угомонись ты. Это всё от большевиков пошло. На собственность плевали. Небось, они чеченцы, бандиты эти. Твоего Хасбулатова дружки…
– А Игорь? Он же весь из себя деловой. Ничего не может? Кишка тонка?
– Не знаю. Света говорит, этажом ниже половину уже выперли. Одна старуха доупиралась – с концами пропала.
– Правда, что ли?
– Света рассказывает… Вот ведь Валентина… Чуть-чуть не дожила до беспредела. Хорошо хоть у Светы с Игорем своя квартира есть.
– А в Чистый кто въедет? Шумейко? – Виктор насупился, подошел к телевизору, переключил канал.
– Пап! – обиженно вскрикнула Таня.
Заканчивался “Парламентский час”. В студии у блондинки Нины сидели двое военных: пожилой и средних лет. Виктор мгновенно и с изумлением почуял предгрозовую напряженность. Того, кто помоложе, он узнал. Это был подполковник Терехов, глава “Союза офицеров”, подтянутый, щеголеватый, в очках, с гусеницей усиков. Он держался прямо и неприязненно чеканил: “Мы предупреждаем: если есть желающие посягнуть на власть Советов, у нас хватит сил дать отпор”. Заговорил другой, весь какой-то виновато-печальный, со впалыми щеками, голова склонена набок. Загорелась подпись: “Михаил Титов, генерал-лейтенант”.
– Родина наша в опасности. – Голос был тонок и взволнован. – Она… Она – это самое дорогое… – звук пропал.
Генерал открывал рот, начал жестикулировать небольшой изящной рукой, но слышно не было. Так продолжалось минуту.
– Станислав Николаевич, пожалуйста, поправьте у Михаила Георгиевича микрофон, – попросила ведущая.
Терехов наклонился к Титову, завозился среди его планок.
– Никудышные, – сказала Лена.
– Давайте я сама, – красные ногти скользнули по лацкану мундира.
Камера дала лицо генерала крупно. Он снова тонко заговорил, вздрагивая головой:
– Я вам скажу… Я фронтовик… Родина… Родина – это само…
Раздался истошный писк, на экране возникла заставка из радужных линий.
– Ну, всё уже? – насмешливо спросила Таня.
Виктор шикнул на нее и махнул рукой. Его переполняло смутное предчувствие.
Вдруг на синем фоне загорелись желтые буквы: “Обращение Президента РФ к гражданам России”.
Появилось тяжелое лицо Ельцина под белесым, чуть скошенным хохлом волос. Он выглядел напряженным и властным.