2007 № 08
Шрифт:
Но сам Рутилиус не показался ни заносчивым, ни тщеславным. Стройный светловолосый человек, лет тридцати пяти, с непринужденными манерами, он, казалось, был искренне рад знакомству, хотя я заметил, что он не протянул нам руки. И все же при этом держался весьма дружелюбно, без намека на высокомерие. Хозяин, как водится, предложил немного вина. Признаюсь, лучшего я в своей жизни не пробовал.
Завязалась оживленная беседа, во время которой барон и мастер Астольфо обменивались воспоминаниями и осторожными мнениями относительно общих знакомых. Сьер Рутилиус прощупывал Астольфо на предмет его связей в обществе, осведомляясь
Наконец Рутилиус резко оборвал затянувшуюся болтовню.
— Имеете ли вы хоть какое-то представление о цели нашей встречи?
— Полагаю, вам потребовались мои услуги.
— И вы знаете, какие именно? Можете отвечать правдиво и ничего не бояться.
— Понятия не имею, — мягко обронил Астольфо. Барон облегченно вздохнул.
— Рад слышать это. Я боялся, что мое поведение в последнее время выдает меня с головой. Весьма многие пристально наблюдают за мной, выискивая признаки слабости.
— Значит, речь идет о нежных чувствах, — кивнул Астольфо. — Но должен сказать прямо, сьер Рутилиус, я не склеиваю разбитые сердца. Мало того, не разбиваю целые.
— Ни того, ни другого от вас не потребуется, — заверил Рутилиус. — Но прошу, пойдемте в другую комнату. Позвольте наполнить ваши бокалы. Возьмем их с собой.
— Благодарю. Прекрасное вино, — похвалил Астольфо.
Долив вина в бокалы, Рутилиус проводил нас по длинной, увешанной шпалерами галерее в маленький салон. Паркетный пол был устлан пушистыми коврами, что вызывало ощущение покоя и даже неги. В большие окна лился теплый свет, создавая впечатление простора. Но я не мог оторвать взгляда от стен, увешанных картинами и рисунками. Некоторые были портретами в натуральную величину, другие — прелестными миниатюрами.
Я переходил от картины к картине, любуясь каждой. Изображение теней — самое сложное и деликатное из изящных искусств, и даже прославленные художники должны трудиться целый сезон, чтобы достичь весьма среднего результата. Здесь же каждый экземпляр был шедевром. Кое-какие я узнавал по книжным репродукциям-гравюрам, но остальные были мне неизвестны, и при виде их мороз шел по коже.
Астольфо, чьим девизом было «ничему не удивляться», на этот раз не скрывал искреннего восхищения, то и дело отступая и приближаясь к очередной картине, склоняя голову набок, прищуривая глаза. Никогда еще я не видел его столь взволнованным и невольно задавался вопросом: уж не спектакль ли это, призванный показать Астольфо ценителем искусства и заодно похвалить тонкий вкус Рутилиуса.
Я отметил также, что барон внимательно наблюдал за моим учителем и казался довольным, когда мастер теней упорно возвращался к одному и тому же рисунку. Среди других, более эффектных, он поначалу не производил сильного впечатления. На бумажном листе мелками и графитом была набросана тень женщины. Но чем дольше я вглядывался в изображение, тем больше поражался не только искусству автора, но и непередаваемому, неописуемому очарованию, исходившему от модели.
Несмотря на все наставления Астольфо, изучение десятков картин и рисунков из коллекций его клиентов, чтение заумных трактатов по живописному искусству, я не приобрел достаточных знаний, чтобы изрекать
Однако, улавливая случайные замечания Астольфо, я все же сумел развить в себе чисто практическое чутье и умение оценить картину, особенно там, где речь шла об изображении теней.
— Прежде всего, — объяснял он, — художник должен учиться передавать объем, то есть положение тел в пространстве. Только дети видят тени плоскими, темными двухмерными полосами, растянувшимися на поверхности. Поэтому главное — увидеть, что при всей своей невесомости, хрупкости и иллюзорности тени имеют объем и трехмерность, к которой, в отличие от твердых тел, таких, как камни и деревья, добавляется еще одна поверхность, позаимствованная из потустороннего, запредельного источника, с каковым они тесно связаны.
В то время я не понимал, что требует увидеть Астольфо, но его высказывания в точности соответствовали этому, на первый взгляд, простому рисунку. Контуры фигуры словно поднимались с бумаги, на которой были нарисованы. Тень казалась эскизом скульптуры из бронзы или стекла.
— Насколько я понимаю, эти картины — ваша собственность, — заметил Астольфо еще мягче обычного.
— Да, и почти все — изображения теней, которые я собрал, — кивнул Рутилиус. — Один или два шедевра я приобрел, восхитившись мастерством художника. Некоторые из них весьма стары.
— Совершенно верно, и даже подписаны авторами. У двери висит Манони, а в углу соседней картины нарисована маленькая саламандра: знак прославленного Проксимо. Правда, новейшие экземпляры не подписаны.
— Рисователи теней обнаружили, что обнародовать собственные имена за границей небезопасно, — пояснил Рутилиус.
— Да, но некоторые работы настолько изумительны, продуманы и индивидуальны, что в подписях нет нужды. Например, рисунок тени молодой женщины, должно быть, создан Петриниусом. Он современный гений теней, и его рука узнаваема.
— Вы правы.
— Я вижу также, что этот рисунок совсем свежий. Должно быть, он попал к вам недавно.
— Автор закончил его всего неделю назад.
— И сама тень находится в вашей коллекции?
— Совершенно верно.
— Поздравляю. Эта тень — сокровище, которой может гордиться любой коллекционер.
— Гордиться? Возможно. Но полного счастья я не ощущаю.
— Причина?
— Я испытываю огромное, непреодолимое желание знать, какая женщина отбросила эту тень и где она сейчас.
— Разве ваш поставщик не поведал вам все эти подробности?
— Он ничего не знал, потому что получил рисунок от человека, который сам оставался в неведении. Возможно, этот шедевр прошел через много рук, прежде чем попал в мои.
Астольфо выступил вперед и наклонился ближе, чтобы рассмотреть рисунок.
— Возможно. Трудно сказать. Если бы я видел оригинал…
— Прежде чем я рискну показать вам тень, мне необходимо знать, примете ли вы мое поручение и каковы ваши условия.
— Желаете, чтобы я все разузнал о той особе, которая отбросила тень?