2007 № 09
Шрифт:
Не стоило волноваться за офицера Таню и ее машину. Они прекрасно ладили.
Вот так оно все и было, когда мне стукнуло одиннадцать, и потом, когда мне исполнилось шестнадцать. Нет, это не подтолкнуло меня к тому, чтобы заделаться полицейским. Или механиком. Я хочу стать учителем. Кто бы мог подумать?
Эта история закончилась, когда я был в школе. Джоэл рассказал мне об этом. Произошла какая-то авария, и офицер Таня выехала на место происшествия в машине-17. Какой-то парень, болтая по сотовому, не заметил дорожного знака и врезался в них.
Таню отвезли в больницу, а семнадцатую — в мастерскую. Джоэл уже не работал, но у него остались знакомства. Когда он услышал, что произошло с машиной-17, то пришел в гараж, и хозяин позволил ему осмотреть семнадцатую так же, как сам Джоэл позволил мне это много лет назад.
Она была в плохом состоянии, сказал мне Джоэл. Ее корпус перекосился, а двигатель треснул в трех местах. Но самое ужасное он обнаружил, когда прикоснулся к ней. Она всегда излучала тепло, говорил он, особенно капот, даже если двигатель был выключен уже несколько часов. А теперь он ощутил только холодный, мертвый металл. Именно «мертвый» — так он сказал.
Семнадцатую отвезли на свалку и там раздавили. Я не думаю, что она что-нибудь почувствовала.
Когда я в последний раз приезжал домой, то зашел на кладбище, чтобы проверить слух, который дошел до меня.
Кто-то положил руль на могилу офицера Уилла, прислонив его к надгробию.
Я хотел бы, чтобы это был руль от семнадцатой. Наверное, так оно и есть.
Перевел с английского Алексей КОЛОСОВ
Олег Овчинников
ИИ
Красный или белый? — требует Михал Палыч.
— Ну, красный.
— А без ну?
— Красный… думаю.
— Ты не думай, ты режь.
Щелк!
Рука-клешня появляется из-за спины, кладет на несгораемый стол следующую «машинку».
— Синий, зеленый или желтый?
— Синий… Да… синий.
— Ты режь, режь.
Щелк!
Интересуюсь:
— Вам проводов не жалко?
— Не отвлекайся. Белый, желтый, голубой или красный?
— Белый. Нет, постойте… Голубой!
— Некогда стоять! Режь!
Щелк!
— Может, хватит? А то уже руки дрожат.
— Давай, давай. Не все же на монетках и кубиках тренироваться.
— А в чем, простите, разница? Цепь же не замкнута.
— Умный! А сейчас? — Трехпалыч давит на кнопку.
— Эй, погодите!
— Некогда годить! Синий, зеленый, желтый, красный или белый?
— Желтый! Хотя… Стоп! Тут же два желтых!
— Наблюдательный! Левый или правый?
— Левый! — Щелк! И что-то такое в карей глубине под насупленными бровями. — И правый, правильно?
— Режь! — рычит шеф. После «Щелк!» шумно вздыхает. — Дальше!
— Да их тут двенадцать!
— А должно быть одиннадцать. Или десять. Давай!
— Не
— Так разуй глаза! Режь!
Щелк! И — Господи, Господи, помоги! Щелк!
— Все! Молодец. А теперь живо в буфет. Минералки там возьми, кофе. Заварное с кремом.
От облегчения слабеют колени. Выдыхаю так, что кажется: случись поблизости воздушный шар, надул бы с первой попытки. Предлагаю на радостях:
— Может, сначала прибрать?
— Живо, я сказал! — Рука-клешня цепляет за шею, тащит за собой. Выходим почти бегом. Уже в коридоре вспоминаю:
— А дверь?
— Да что дверь?
Михал Палыч вжимается в стенку за поворотом. И меня вжимает, за компанию. Вдруг — бах-барабах! Выглядываю — дверь на полу, рядом ошметки штукатурки. Лаборант Сашка таращится из кабинета напротив. Увидев меня, улыбается понимающе, изображает лицом: «Се ля ви, старик» — и уходит к себе.
— Вот стол — да, жалко, — как ни в чем не бывало заканчивает шеф. — Не напасешься на вас.
— Так вы… Так вы там… Серьезно? — бормочу, а у самого губы дрожат.
— Не ной. Не так уж серьезно. Там таймер на десять секунд. — И вдруг — о, чудо! — кажется, начинает оправдываться: — А как с вами еще? Привыкаете ведь, расслабляетесь…
— А если бы… — Глотаю комок размером с кулак. — Ну… Не успели?
— Ну… Даже не знаю, — изрекает шеф и чешет подбородок трехпалой лапой.
Пора привыкнуть, говорю я себе, третий месяц пошел, так что пора привыкнуть.
И — не могу.
В первый раз я увидел будущего шефа весной на экзаменах. Он сидел за столом между семинаристом и поточным лектором. Этих двух я знал, потому что время от времени (чаще не получалось) появлялся на лекциях и семинарах, а вот могучий старикан в черном костюме, похожий на огромного сыча, заставил меня поволноваться. Он молчал всю дорогу, пока я отвечал билет, и не задал ни одного дополнительного вопроса, только выстукивал по столу дробь, в которой словно бы чего-то не хватало, и зыркал из-под бровей так, что думалось невольно: «Ну все, приятель, вот и кончилась твоя пятерочная полоса». Однако обошлось.
Через полчаса он отловил меня в коридоре по дороге в буфет. Предложил отойти в сторонку, взял за пуговицу и представился:
— Меня зовут Михаил Павлович. Для краткости — Михал Палыч. За глаза — Трехпалыч, вот из-за этого… — Махнул перед лицом своей клешней. — Кстати, я не обижаюсь.
— Очень приятно, — пробормотал я, слегка ошеломленный его откровенностью.
— Да… — Он сунул в рот папиросу, пожевал, не зажигая, и спрятал в кулак. — Касательно экзамена. Вы сколько вопросов выучили? Только честно.
— Честно? — Я пожал плечами. — Ну, половину.
— А еще честнее? — Карие глаза прищурились требовательно.
— Два, — неожиданно признался я. — Один из первой половины и один из второй.
— Два из шестидесяти четырех… — пробормотал он и снова пожевал папиросу.
— А что?
— Отвечали чересчур уверенно. Особенно про Гауссиан — преподаватель еще вопрос задать не успел.
— Допустим, — ощетинился я. — И что теперь? Переэкзаменовка?
— Да нет, зачем же. Вы, кажется, в буфет шли?