2008
Шрифт:
А у музея Ленина собирались люди. Когда набралось человек с тысячу, о стихийном сборе сообщило радио. И тогда еще и еще стали подходить отовсюду. У некоторых — транзисторы. Вокруг них — кучки слушающих новости. Когда приехал Лимонов на старинном кадиллаке, было уже в странном сообществе у музея около пяти тысяч фигур. У Лимонова мегафон был. Он не стал тратить время на пламенные речи. Он заорал сиплым ломающимся голосом: «Национал-большевики — ко мне! Авангард Красной Молодежи — ко мне! Есть дело!» Дело выявилось и определилось очень скоро. Часть молодых людей в черном отправились к машинам. Поехали они в Бутырку, в тюрьмы на Пресне и в Печатниках освобождать своих сидящих товарищей. Другие же большой растянутой группой пошли к Спасской башне. Решили брать Кремль. Да и чего его не брать, когда он сдан уже. Группа же бледных юношей — студентов-очкариков —
В это же самое время в атаку на ФСБ отправилась в полном почти составе фракция Жириновского в Государственной думе. Они хотели срочно захватить имеющие к ним отношение личные дела агентуры.
Не получилось ничего ни у бойцов Влада Шурыгина, ни у жириновцев. Сотрудники ФСБ подожгли оба своих здания. Здания загорелись примерно одновременно, и до сих пор ходят слухи, что на пожарище нашли потом во множестве пустые канистры. Группы штурмовиков не очень расстроились, увидев бойко разгоравшийся пожар. Шурыгин вступил в спор за автомат с одним из стоявших на Лубянской площади военнослужащих. Спор быстро выиграл, сказав проникновенно: «Отдай оружие, сынок, не обижай меня, старика». Автомат теперь висел у него на плече и выглядел обязывающе. Человек без автомата может ваньку валять сколько угодно. Но не таков человек с автоматом. Побудительные силы оружия подтолкнули захватить уж хоть магазин «Детский мир» для правильного обзора местности. Он забрался на «Детский мир» — на крышу. Увидел красоту московскую и пожар — превосходный, волнующий и такой революционный пожар. И выпустил весь рожок из автомата очередями по горящим зданиям ФСБ. Лицо у него сделалось абсолютно демоническим. Он простирал руки к пожару и хохотал. Студентов своих сильно напугал бесстыдством страсти революционной.
Если бы в момент прихода Святого Владимира Крестителя к статуе Перуна Перун бы ожил и засадил бы автоматную очередь в живот князю Владимиру, представляете, какое бы у него было лицо при этом? У Перуна, я имею в виду? Он вмолотил бы целый рожок в святого, потом, разогнавшись, бил бы его ногами уже неживого и в конце столкнул бы в Днепр со словами: «Сдохни, гнида». И хохотал бы потом раскатисто — простирая руки. И улыбался бы потом сладостно и каннибальски чувственно, отстояв правду и старину русскую — с усатым лицом Шурыгина.
Перун-Шурыгин парил над пространством там, на крыше «Детского мира». Он не хотел уходить, красиво горело. Но надо было. Подумал — взять здание правительства, чтобы оттуда не нанесла удара контра. И начинать руководить страной — связываться с регионами. Ставить своих комиссаров кругом, создавать сетевые штабы — действовать на опережение, генерировать будущее. Революция — вопрос господства над временем больше, нежели над пространством. Надо было захватывать время, пространство потом приберем еще. Вернемся еще. Он, Перун, проиграл уже однажды инициативу князю Владимиру, теперь ученый стал — своего не упустит. Власть, кстати, почему проигрывает всегда революционерам? Потому что борется за удержание пространства и забывает про время. Но в Москве власть уже не дралась. Тут пространство было уже подарено грядущему ядерному взрыву. Да и времени осталось — так себе, одни осколки времени. А сколько оставалось до взрыва?
Лимоновцы, Авангард Красной Молодежи и попутчики, когда подошли ко входу в Кремль у Спасской башни, немедленно выступили в качестве не декоративной, но властной силы истории. Вот почему: почти одновременно с ними Кремль приехали брать северокавказские боевики. Группа боевиков, которой не удался штурм Калининской атомной станции в Удомле, приехала в Москву. Ядерный реактор в Курчатовском институте нашли террористы уже остановленным и без охраны, решили, что потом еще вернутся туда, если понадобится. А пока взрывали цистерны с аммиаком на московских мясокомбинатах. Потом поехали и взяли с налету центр управления энергопотоками Мосэнерго. Это уже от Кремля — через речку. Расстреляли из автоматов, а потом и взорвали все помещения с пультами. После чего с электричеством в городе, а также с метро и с подачей воды было покончено бесповоротно. И так далее: отопление прекратилось, бензоколонки остановились, мобильная телефонная связь через пару часов тоже кончилась, а стационарная и того быстрее. А уже из Мосэнерго приехали террористы брать Кремль, уж больно он призывно блистал сусальным золотом замеса еще Пал Палыча Бородина. Слишком, слишком много
Лимонов стоял в это время у входа в президентский корпус и терпеливо объяснял четырем солдатикам стриженым, что надо его, Лимонова, пропустить в здание и проводить в кабинет президента. Потому что власть в стране взял Реввоенсовет. И он, Лимонов, председатель Реввоенсовета. Лимонов не велел своим бойцам обижать стриженых детей в униформе. По правде говоря, обидеть их становилось все труднее, потому что еще и еще подходили солдатики с насупленными лицами и с оружием. Надо их переагитировать, говорил Лимонов и объяснял про Реввоенсовет и про спасение России от буржуйских ублюдков. В это время началась стрельба. Кичливые горцы обнаружили себя безо всякой нужды. Они могли войти тихо, но распиравшая их гордость и зазнайство заставили палить без разбору в воздух на Ивановской площади Кремля. Они же не к президентскому корпусу побежали. Они провинциально предпочли насладиться обладанием туристическим — не административным центром. Новость о чеченах быстро мобилизовала лимоновцев и солдатиков. Часть отправилась за оружием в казармы кремлевского полка, уже вооруженные — к выходам из Кремля окольными путями, вдоль стен. Бой был длинным, изнурительным — никто умирать не стремился и в штыковые не ходил. Рассредоточились и постреливали. Исход определило то, что боевики не перетащили из «Икаруса», а они ездили по Москве на двух автобусах, боеприпасы. До конца дострелялись, поистратили рожки запасные и гранаты — тут их и прикончили революционеры, перешедшие на государственнические позиции, и солдаты, перешедшие де-факто на платформу революции.
— Теперь буржуев всех перестреляем, и нормально! — не пояснял, что именно нормально, сержант кремлевского полка Витя Исланде мрачно курящей девушке с мрачной же татуировкой на голом плече. Они ужинали в Екатерининском зале Большого кремлевского дворца — сосиски холодные макали в горчицу. Оба возлежали на ковре, подобно римским патрициям. Рядом валялись принесенные из буфета несколько банок красной икры, но ножа не было открыть.
В Георгиевском зале смеющаяся молодежь палила пробками от шампанского в потолок залпами — и нет, не долетали до потолка пробки. Долетал же, разлетался и снова налетал — непрерывный счастливый хохот.
А в коридорах бродили люди, на революционеров не похожие. Любопытствующие просто.
— Вениамин, нехорошо тут кидать мусор, тут ходили великие люди. Тут цари ходили, Распутин… — слышался женский голос из коридора.
— Распутин был выродком, это раз, он портил паркеты сапогами коваными, а у меня кроссовки, это два, он в Питере был, это три.
— Но это же не повод плевать жевачку на пол, — отвечала невежественная сторонница порядка непокорному поэту анархии Вениамину. Какие-то еще люди слонялись по коридорам и анфиладам. Кто и что — никто не спрашивал. Революция, сами понимаете…
Лимонов и человек пятьдесят его сподвижников занимали кабинет президента и ближние помещения. Спорили сначала, что бы еще такое захватить. Из кабинета Фрадкова из правительства звонил им Шурыгин, требовал подобрать толковых людей по электроснабжению. Влад как-то серьезно очень решил наладить немедленно народное хозяйство. И все будто искал заветный способ, метод, прием. И ответственных искал — расставить на ключевые места. Комиссаров, чтобы контриков принудить работать на революцию. А в Кремле уже подбирались команды ехать в Питер — нести пламенное дело революции. Подбирались добровольцы и на охрану хранилищ Центробанка и Гохрана. И другие соблазнительные планы высказывались.
При этом, вот парадокс, фактор ядерного взрыва, отменяющего все их планы, строгие победители в Кремле не учитывали вообще. Угроза взрыва воспринималась как долгосрочное условие новой жизни. Решено было отстраивать власть, налаживать экономику, устанавливать отношения с иными странами — все это в рабочем ритме до самого мгновения взрыва. Ведь взрыва в каждый данный миг нет, не правда ли? Вот мы и живем, налаживаем. А будет взрыв, тогда и поговорим о новых обстоятельствах. Может, еще до взрыва комета какая налетит на Землю? Запросто может. И что же теперь, в преддверии прилета кометы зубы перестать чистить? Никакого уныния: дело кометы — лететь стихийно и неразумно, дело террористов — взрывать, а наше дело — жить и творить потихонечку.