2070
Шрифт:
Неожиданно я почувствовал злобу – первую сильную эмоцию не только за последние две недели, но и за последние месяцев шесть – такую сильную, что захотелось разнести всю мебель в комнате, а затем найти чёртову девчонку, что надела на меня этот браслет, и свернуть ей шею. Какое она имела право так поступить? Мы же разумные живые существа, а нас практически заклеймили, как скотину.
С трудом я поднялся с постели и отправился на кухню, игнорируя привычное расписание «сначала умывание, потом всё остальное». Ледяная вода, хлынувшая на запястье, слегка уменьшила боль, хоть и ненадолго. Не вытирая рук, я открыл холодильник и осмотрел свои скудные запасы еды. Последние две недели мне кусок в горло
Яйца оказались испорченными и тут же отправились в помойку. Скрежеща зубами от боли, я открыл одну из банок и без какого-либо удовольствия съел тушёнку, толком не почувствовав вкуса.
После завтрака я всё же умылся и завалился опять на кровать, уставившись в потолок. От боли начало мутить, и мне хотелось забыться сном, который казался единственным лекарством от боли, тревог и горя. Но сон не шёл, а в голове появилась мысль, что неплохо бы сходить к Михаилу Андреевичу, проведать Вадима и в целом узнать, как они перенесли процедуру с браслетом. На то, чтобы заставить себя подняться с кровати, ушла четверть часа. И даже после этого я долго ещё стоял на одном месте, тупо смотря в пол и уговаривая себя сделать хотя бы шаг. Я знал, как бы назвала моё состояние Алина, получившая диплом психотерапевта, но это уже было не важно.
Раздался дверной звонок и я, встревоженный этим, ускорил шаг. Прошёл в коридор, по пути налетев на тумбочку и чуть не снеся стоящую на ней вазу. Смотреть в глазок я не стал и сразу же распахнул дверь. На пороге стояла рыжеволосая девушка с планшетом в руках. В глаза тут же бросился синяк на правой скуле и ссадина на верхней губе. Девушка оказалась невысокой, гораздо ниже меня, но от неё веяло силой и угрозой, и я тут же откинул мысль о том, чтобы вышвырнуть её с этажа.
– Марк Алексеевич? – раздался из колонки всё тот же равнодушный голос.
– Да.
– Спускайся на первый этаж. Быстро.
– Зачем? – спросил я у девушки, которая уже направилась к соседней двери.
Она оглянулась и хмуро взглянула на меня. Потом слегка покачала головой, губы у неё дрогнули, а затем раздался ответ:
– Никаких вопросов. Будет только хуже. Спускайся.
Я захлопнул дверь и, вернувшись в комнату, начал переодеваться. Не зная, чего ожидать от Иных, я остановил свой выбор на удобном спортивном костюме. Ко внутренней стороне толстовки я скотчем приклеил нож и зажигалку. Я не был готов оказывать сопротивление или пытаться убить кого- то из Иных и даже не мог понять, зачем беру с собой оружие. Как бы не было горько это признавать, но шансов у меня не было даже против рыжеволосой девицы.
В холле на первом этаже уже толпились жильцы нашей парадной. Я присоединился к небольшой группке возле самой лестницы и прислушался к разговору.
– Болела всю ночь, спать не могла, – жаловалась Зинаида Андреевна, одинокая женщина сорока лет. – Я уже, грешным делом, начала подумывать о том, чтобы выпить всё своё снотворное.
– Полно вам, Зинаида Андреевна, – отозвалась Надежда Маратовна, которой уже было за девяносто лет, и которая застала Советский союз. – Может, всё образуется.
– Вы неисправимая оптимистка, – проворчал Александр Петрович, прижимающий правую руку к груди. Левой он круговыми движениями
– Здесь же дети! Следите за языком!
– О, вы со мной не согласны? – накинулся на неё Александр Петрович. – Вас, моя дорогая, устраивает, что с нами всеми сделали? Понравилась боль от этой штуки? – он встряхнул перед её лицом правым запястьем с браслетом.
– Ничуть, – горячо возразила женщина, обнимая за плечи дочь, – поверьте, я бы этой гадине глаза выцарапала бы. И все патлы повыдёргивала, а потом всю бы украсила этими браслетами. Но мы проиграли, – голос её дрогнул, и она шмыгнула носом, – проиграли, как не больно это признавать. Мы столько лет не брали в руки оружие, надеясь, что оно нам не понадобится. Никто ведь не предполагал, что произойдёт подобное вторжение на Землю. Мы поплатились за свой оптимизм.
– Зачем же нас сейчас согнали сюда? – слабым голосом произнесла Зинаида Андреевна.
– Может, дадут дальнейшие указания, – произнёс я через силу. – Или же позволят сходить за продуктами.
– Было бы неплохо, – отозвался Александр Петрович. – У меня остался несчастный пакет гречневой крупы и немного соли.
– Да вы богач, – с завистью произнесла Надежда Маратовна.
В этот момент на лестнице показалась рыжеволосая девушка. Внезапно я подумал, а есть ли у неё имя. И ответ я получил практически сразу.
– Тишина. За нарушение молчания – наказание. Обращаться ко мне Узза. Теперь я здесь главная. Сейчас вы оставляете детей здесь, а сами выходите и строитесь во дворе. У вас две минуты.
Узза хмуро наблюдала за нами. Казалось, что ей не нравится происходящее и она бы с радостью сбежала отсюда. Тут мой взгляд остановился на её правом бедре: из кобуры торчал пистолет. Я плохо представлял, как с ним обращаться, да и не видел смысла в попытке выхватить его. Неожиданно Узза достала пистолет и направила на меня.
– Время, – раздался тихий голос.
Я поспешил выйти на улицу, кивнув Вадиму и попытавшись ободряюще улыбнуться. Тот, обнимая сестрёнку, кивнул в ответ. Его отец крепко обнял его, поцеловал и пошёл следом за мной. Прежде чем покинуть парадную, я посмотрел на Вадима и тоскливо подумал, что вижу младшего приятеля в последний раз. Чувство вины, что я до последнего откладывал обещанную ему экскурсию по лаборатории и научному центру, захлестнуло меня, ещё сильнее усугубляя моё состояние.
Погода испортилась, моросил дождь, а на солнце не было ни намёка. Кораблей Иных стало заметно меньше, и мы отчётливо видели небо, затянутое серыми тучами. В память пришло воспоминание из раннего детства, когда мир только-только начал возрождаться: разрушенные дома, слякоть и грязь на дорогах, всё в мерзких серых оттенках, от которых становилось холодно и тоскливо. Я тогда жил с родителями на окраине города, в одном из уцелевших домов. Рядом с ним находился завод, из труб которого почти круглые сутки выплёвывался чёрный дым. Тогда мои родители ещё не верили, что Рай на Земле возможен, и это чувство безысходности словно протянулось сквозь все эти года и опутало меня своей сетью. Уж лучше бы Узза меня пристрелила. А ещё лучше было погибнуть в ресторане, в окружении близких мне людей, счастливым и неподозревающим о том, что до конца мирной жизни остаются считанные часы.