23000
Шрифт:
– Ну, не здесь, – улыбнулся он, обнажая старые вставные челюсти. – А вообще у них. У братьев Света.
Вилка выскользнула из руки Ольги:
– Пятьдесят восемь?!
– Пятьдесят восемь, любезная мисс Дробот.
Она смотрела на него. Лицо старика было спокойным и отрешенным. Бледно-голубые глаза смотрели внимательно. Белки вокруг них были с сильной желтизной. Судя по правильным чертам его морщинистого, нездорово желтого, покрытого частыми пигментными пятнами лица, в молодости он был красивым человеком.
– Когда же это случилось?
– В 1946 году, 21 октября. На вилле моего
– Они вас простучали?
– Да. И убедились, что я ein taube Nuss. Пустой орех.
– И что потом?
– А потом я благополучно стал рабом Братства. Хотя, собственно, был им и до простукивания.
– Они вас использовали еще раньше? Каким образом?
– Самым непосредственным. Детей вообще очень легко использовать, досточтимая мисс Дробот.
– Не понимаю.
– Мой отец, Себастиан Вольф, был одним из видных членов Братства. А мы жили с ним. В один прекрасный день он решил простучать меня. И мою сестру. Она погибла, а я выжил. До этого он использовал нас как необходимые декорации. И маму тоже. Но она погибла раньше…
– А… сколько вам было, когда вас простучали?
– Семнадцать лет.
Ольга посмотрела на вилку с наколотым кусочком рыбы, взяла ее, поднесла ко рту. И снова бросила на поднос.
– Не хочется есть. – Старик понимающе закивал желтой головой. – Мне тоже. Здесь перед отбоем у всех плохой аппетит. Зато утром все голодны как звери! Причина вполне объективная!
Он рассмеялся.
В его смехе было что-то по-детски беспомощное.
«Одиночество – дар свыше…» – вспомнила Ольга.
– Что было с вашим отцом? – спросила она, разглядывая дрожащие руки старика.
– Последний раз я видел отца, когда он крушил мне ребра. На сестре он, признаться, устал. И со мной был не очень точен: ребро сломалось и задело печень. Но я выжил. Хотя с тех пор лицо мое желто, как у китайца. Поверьте, мисс Дробот, в первые дни пребывания здесь они принимали меня за своего! Я дружу с китайцами.
Он отщипнул кусочек курицы и отправил в рот. Вставные челюсти его еле слышно заклацали. Он жевал так, словно совершал тяжелую работу. Редкие белые волосы на его желтой голове дрожали.
– Скажите, почему они вас и… нас не убили? Ведь это так просто. Содержать вас и прятать пятьдесят восемь лет! Зачем? Да и нас тоже…
Вольф дожевал, вытер губы салфеткой.
– Видите ли, мисс Дробот, когда человека убивают, а потом сжигают, от него все равно что-то остается. Пепел, например. И не только. Что-то посущественней пепла. Покидая наш мир не по своей воле, человек образует в нем дыру. Потому что его вырывают отсюда насильственно, как зуб. Это закон метафизики жизни. А дыра – заметная вещь, досточтимая мисс Дробот. Ее видно. Она долго зарастает. И ее чувствуют другие люди. Если же человек продолжает жить, он никакой дыры не оставляет. Поэтому спрятать человека гораздо проще и выгодней. С метафизической точки зрения, конечно.
Ольга задумалась. И поняла.
– Убивали пустышек, как они нас называют, только в России. В сталинское время, когда был Большой террор, и позже, когда террор был Маленький. Там Братство не опасалось за метафизические дыры после смерти отдельных личностей.
– Почему?
– Потому что Россия – это единая
– Правда? Когда я там жила, я ее не заметила.
– И слава Богу!
– Почему?
– Если б вы ее заметили, мисс Дробот, у вас было бы совсем другое выражение лица. И поверьте, я не пригласил бы вас присесть за мой стол.
Ольга внимательно посмотрела на него. Рассмеялась и хлопнула в ладоши. Старик довольно захихикал.
– Ешьте, ешьте, мисс Дробот. Впереди долгая ночь.
Ольга принялась есть. Старик взял свою порцию желе и поставил на Ольгин поднос:
– И не спорьте!
Его рука и желе дрожали в такт.
– Danke, Herr Wolf, – сказала Ольга.
– О, пожалюйста! – произнес старик по-русски и рассмеялся, клацая челюстями.
Не торопясь Ольга съела половину своего обеда. Вытерла губы бумажной салфеткой и бросила ее в недоеденный суп.
– Осмелюсь спросить, кто вы по профессии, мисс Дробот?
– Менеджер. А вы? Ах, да… извините.
– Ваш вопрос вполне корректен. За время моего тюремного романа с Братством я сидел в семи местах. В четырех из них были очень приличные библиотеки. Благодаря им я освоил три профессии: переводчика с английского (я перевел для себя лично три романа Диккенса), картографа и – не поверите, мисс Дробот, – морского навигатора, то бишь лоцмана.
– Cool!
– Круто! Люблю это американское слово.
Старик тоже завершил свою трапезу.
– Скажите, а нас могут выпустить отсюда? Когда-нибудь? – спросила Ольга.
– Зачем? – Бесцветные брови старика изогнулись, желтые морщины побежали по большому лбу.
– Нас… не выпустят?
– Мисс Дробот, вы слишком молоды. Поэтому задаете такие вопросы.
Ольга подавленно замолчала.
– Успокойтесь. И перестаньте тешить себя иллюзиями. Наша с вами жизнь теперь делится на две части: первую и вторую. И от этого нам никуда не деться. Поэтому нужно постараться, чтобы вторая часть стала интересней первой. Это трудно. Но вполне возможно. У меня, например, это получилось. Да и, согласитесь, Братство сильно помогает нам в этом. Местные условия несравнимы с обычными тюрьмами. При всей беспощадности братья Света по отношению к нам, пустышкам, чрезвычайно гуманны. Они хорошо знают слабости и нужды мясных машин.
– Мясных машин? Это кто?
– Это мы с вами. – Старик приподнялся, взял свой поднос. – Так что выше голову, мисс Дробот.
Улыбнувшись, он побрел к окну приема использованной посуды. Поднос сильно трясся в его руках. Ольга осталась сидеть за столом. Слова старика заставили ее оцепенеть.
«Две жизни. До и после… – думала она, вращая пустой стакан с потеками апельсинового сока. – И что, теперь – навсегда? Шкуры скоблить? И ждать отбоя? На лоцмана учиться… Бред! Нет, это невозможно! Ни за что! Я лучше повешусь в туалете. А чего, после отбоя… Не пойду во «вратарскую». Родителей они угробили, Дэвид оказался козлом… Что меня держит? Ребенка не смогла родить. Дважды… Для чего живу? Для кого? Для попугая Фимы? Здесь и вообще – что меня держит? Чего терять? Лоцман, лоцман, куда теперь нам плыть?.. Baby, саn you find twice the way to fucking paradise? Я тоже не могу найти… Повешусь. Сегодня же. Ночью. Сто пудов, как говорит Петр…»