2666
Шрифт:
Ресторан располагался посреди сада со скамеечками и каменными статуями. Помню, как я катила коляску Морини, а он показывал мне статуи. Некоторые изображали героев мифов, другие выглядели как потерявшиеся в ночи простые крестьяне. В парке гуляли и другие пары, иногда мы с ними пересекались, а иногда видели только их тени. За ужином Морини спросил меня о вас. Я сказала, информация о том, что Арчимбольди находится на севере Мексики, оказалась ложной и что, скорее всего, ноги его в этой Мексике не было. Я рассказала и о вашем мексиканском друге, великом интеллектуале по кличке Свинья — и тут мы оба захохотали. И с каждым словом мне становилось все легче».
Однажды
Проснулся он с болью в желудке и желанием поскорее умереть. Вечером он пошел за покупками. Побывал в магазине нижнего белья, магазине женской одежды и в обувном магазине. Тем вечером он привел Ребекку в гостиницу и после душа надел на нее крохотные трусики и пояс для чулок, и черные чулки, и черное боди, и черные же туфли на шпильке, и трахал ее до тех пор, пока она не задрожала от изнеможения. Затем заказал ужин на две персоны в номер, а после еды вручил ей другие подарки, а потом они снова занимались любовью до самого рассвета. Когда оба оделись, она положила подарки в сумки, и он проводил ее до дома, а потом и до рынка, где помог ей разложить столик. Незадолго до прощания она спросила, увидит ли его снова. Эспиноса, сам не зная зачем, наверное, просто от усталости, пожал плечами и сказал: «Кто ж его знает».
— Знает-знает,— проговорила Ребекка необычайно грустным голосом — такой он никогда еще не слышал.— Ты уезжаешь из Мексики?
— Когда-нибудь да придется,— ответил он.
Вернувшись в гостиницу, он не застал Пеллетье ни на террасе, ни рядом с бассейном, ни в одном из залов гостиницы, где он обычно уединялся, читая. Он спросил у стойки администратора, давно ли его друг ушел, и ему ответили, что Пеллетье вообще не выходил из гостиницы. Он снова постучал, причем несколько раз, но с тем же результатом. Он сказал администратору, что боится, вдруг его другу стало плохо, может, случился сердечный приступ, и администратор, который знал их обоих, поднялся вместе с Эспиносой.
— Не думаю, что там что-то плохое случилось,— сказал он, пока они поднимались в лифте.
Открыв мастер-ключом номер, администратор отказался перешагивать порог. Комната тонула в темноте, и Эспиноса включил свет. На одной из кроватей увидел Пеллетье, до подбородка укрытого покрывалом. Тот лежал навзничь, лишь немного склонив голову на сторону, руки его были сложены на груди. И выражение лица у него было очень умиротворенное — Эспиноса ни разу такого не видел. Он позвал:
— Пеллетье! Пеллетье!
Администратор, не справившись с любопытством, сделал несколько шагов вперед и посоветовал не трогать его.
— Пеллетье! — заорал Эспиноса, упал на кровать и потряс его за плечи.
Тут Пеллетье открыл глаза и поинтересовался, что здесь происходит.
— Мы думали, ты умер,— признался Эспиноса.
—
— Приятный сон,— сказал он.
— Понятненько,— пробормотал администратор.— Очень расслабляющий такой… сон.
— Самое любопытное,— проговорил Пеллетье,— там вода — она была живая!
«Первые часы моей первой ночи в Турине,— писала Нортон,— я провела в гостевой комнате в квартире Морини. Я легко уснула, но вдруг меня разбудил гром — уж не знаю, наяву это было или во сне,— но мне показалось, что в коридоре я увидела силуэт Морини и его коляски. Поначалу я не придала этому значения и попыталась снова уснуть, но тут вдруг сообразила, что видела: с одной стороны — силуэт коляски в коридоре, а с другой — уже не в коридоре, а в гостиной — силуэт Морини. Я резко проснулась, схватила пепельницу и включила свет. В коридоре никого не было. Я дошла до гостиной — тоже никого. Несколько месяцев тому назад я бы спокойно выпила стакан воды и вернулась в постель, но все изменилось и ничего уже не будет по-прежнему. Тогда я взяла и пошла в комнату Морини. Открыв дверь, перво-наперво увидела коляску с одной стороны кровати, а с другой — похожий на сверток силуэт Морини. Тот спокойно дышал. Я прошептала его имя. Он не двинулся. Тогда окликнула его громче, и голос Морини поинтересовался, что происходит.
— Я тебя видела в коридоре,— сказала я.
— Когда? — спросил Морини.
— Только что, когда услышала гром.
— Дождь идет? — удивился Морини.
— Наверняка,— кивнула я.
— Я не выходил в коридор, Лиз,— сказал Морини.
— Но я тебя видела! Ты встал на ноги! Коляска тоже там была, развернутая ко мне, а ты стоял в конце коридора, в гостиной, ко мне спиной,— твердо сказала я.
— Тебе, наверное, все это приснилось,— сказал Морини.
— Коляска стояла повернутая ко мне, а ты — от меня,— упрямо повторила я.
— Лиз, успокойся,— пробормотал Морини.
— Вот только не надо просить меня успокоиться, не принимай меня за дурочку! Коляска смотрела на меня, а ты, ты стоял, спокойно так, и на меня не смотрел. Понятно?
Морини взял секундную паузу, чтобы подумать, и уперся локтями в колени.
— Думаю, да,— сказал наконец он,— моя коляска тебя сторожила, пока я отвернулся, так ведь? Словно бы я и моя коляска — одно существо, одна личность. И коляска эта — злая сущность именно потому, что смотрела на тебя, и я был тоже плохой, потому что соврал тебе и на тебя не смотрел.
Тут я рассмеялась и сказала, что для меня он никогда, никогда не будет плохим, и коляска тоже не будет — ведь она так помогает ему в жизни.
Остаток ночи мы провели вместе. Я попросила его подвинуться и освободить мне место рядом с ним. Морини повиновался молча.
— Как же так вышло, что я так поздно догадалась, что ты меня любишь? — сказала я ему позже.— Как так вышло, что я поздно поняла, что тебя люблю?
— Моя вина,— произнес Морини в темноте,— я такой неуклюжий».
Утром Эспиноса подарил администраторам и охранникам и официантам гостиницы часть ковров и пончо, которые хранил у себя. Также он подарил ковры двум женщинам, которые убирались у него в номере. Последнее пончо, очень красивое, с красными, зелеными и сиреневыми геометрическими фигурами, он сунул в сумку и попросил поднять в номер Пеллетье.