33 счастья

Хмельницкая Ольга

Профессор совершенно не жалел, что отдал все силы и остаток здоровья, пытаясь как можно быстрее доставить Бубнова к врачам. Он жалел о том, что думал, что жизнь и здоровье – бесконечны и что когда-то он все еще успеет – и детей родить, и внуков вынянчить, и дерево посадить, и дом построить.

Ничего из этого он так и не сделал.

«И уже не сделаю», – с горечью подумал Слюнько.

Ему привиделся веселый голубоглазый мальчишка, и маленькая девочка, и дом, и то самое дерево, и вдруг Игорь Георгиевич понял, что ему

больше не хочется никаких динозавров, а нужно только простое человеческое счастье.

– Я сыт динозаврами по горло, – пробормотал Слюнько, начиная смеяться. – Меня от них уже, кажется, тошнит!

Манусевич с удивлением посмотрел на смеющегося профессора и горестно покачал головой. Он решил, что от физических и моральных перегрузок Слюнько тронулся рассудком.

За поворотом затарахтел двигатель автомобиля. Манусевич вскочил, присмотрелся – и не поверил своим глазам. По дороге ехала «Скорая помощь»! Миша вышел прямо на проезжую часть и развел руки в стороны. Машина продолжала ехать. Физик не шевелился. «Скорая» не притормаживала. Манусевич закрыл глаза. Машина, скрежеща тормозами, остановилась в сантиметре от него.

– Ну что, что? – закричала фельдшер, выскакивая на дорогу. – Мы роженицу везем, отойдите с дороги! А то мы вас сейчас переедем, и все! И на клятву Гиппократа не посмотрим.

Миша молча указал на лежавшего на обочине профессора. Фельдшер, лицо которой удивленно вытянулось, с опаской подошла к Игорю Георгиевичу.

– Что с ним? – спросила она.

– Парализовало ноги, – пояснил Миша, с трудом выговаривая слова и шатаясь, как пьяный. – Мы несли товарища, у которого воспалился аппендицит, и профессор надорвался. У него что-то в позвоночнике защемилось.

– Профессор? – переспросила фельдшер. – Это его кличка?

– Это научное звание, – прохрипел Игорь Георгиевич, – у меня, кроме научного звания, есть еще и степень доктора биологических наук. Я палеонтолог.

– Я бы посмотрела вашу спину прямо сейчас, – сказала фельдшер, – но у меня в машине роженица. Поэтому поедем в травматологию. Там вам помогут.

Впрочем, последние слова женщина произнесла явно неуверенным тоном. Хотя профессор и бодрился, его состояние медик оценила как тяжелое. Манусевич отнес профессора в машину и со всей возможной скоростью поспешил к Алене и Алексею.

Рязанцев не спал. Он не мог уснуть. Владимир Евгеньевич лежал, скорчившись и закрыв руками голову. Внутри у него все пекло огнем. Беспокойство о Еве было нестерпимым. Самое неприятное в ситуации было то, что полковник ничего не мог сделать и не владел никакой информацией. Он не знал, жива ли еще его невеста.

– А я не хотел на ней жениться, – корил себя Рязанцев.

Сейчас он был готов сделать все, что угодно, лишь бы оказалось, что Ева жива, здорова и находится в безопасности.

– Сколько раз я говорил себе, что надо сделать из нее домохозяйку! Сколько

раз! – повторял он. – И чем все закончилось? Тем, что мы приехали на очередное задание, я лежу со сломанной ногой и воспалением легких, а Ева ушла куда-то под землю и не вернулась.

Пользуясь тем, что его никто не видел, полковник закрыл голову руками и зарычал. Он хотел умереть, ничего не видеть, ничего не слышать, и хоть на время избавиться от боли, которая терзала его душу. Смерти полковник не боялся. Он боялся одного – умереть и так и не узнать, что случилось с Евой.

До его ушей донесся какой-то посторонний звук. И этот звук был полковнику прекрасно знаком.

– Вертолет, – сказал полковник.

Тяжелая воздушная машина приземлилась. По внешней поверхности скалы застучали сапоги.

– Владимир Евгеньевич! Вы здесь? – послышался голос Олега Склярова.

– Может, он умер? – испуганно спросил кто-то. – Ева же вроде сказала, что он ранен.

«Ева сказала. Им сказала Ева, – повторил полковник, чувствуя, что не может дышать. – Ева жива! Она сказала им, где меня искать».

Владимир Евгеньевич почувствовал, что напряжение оставляет его вместе с сознанием, но усилием воли взял себя в руки.

«Любовь делает меня уязвимым, – подумал он. – Я даже сам не понимаю, как много Ева для меня значит».

– Я здесь! – крикнул он громко. – Олег, привет!

– Ой, – ответил Скляров откуда-то сверху, – Владимир Евгеньевич, вы здесь? Рад слышать! Сейчас мы принесем взрывчатку и освободим вас. Мы вас с первой же попытки нашли. Нам Ева начертила план.

– Она молодец, – ответил Рязанцев.

А потом быстро вытер с лица слезы, чтобы никто ничего не заметил.

Манусевич стоял над лежавшими на асфальте Алексеем и Аленой и думал. Генетик тяжело дышал и непрерывно бредил. Вокруг него летали то бабочки, то осы, то поющие тостеры.

«У него слабое здоровье. Может и умереть», – подумал Миша.

Он перевел взгляд на Защокину. Алена лежала навзничь и старалась не стонать. Манусевич присмотрелся к ее ране.

«Как бы не началась гангрена», – подумал он.

Оставлять девушку одну ему было страшно. Леша бредил все бессвязнее. Миша разрывался пополам. Сделав в конце концов выбор, Манусевич взвалил на свои плечи генетика.

– Он может отдать концы в любую секунду, – сказал Миша Алене.

– Ты правильно поступаешь, – ответила девушка. – Спасибо тебе.

Она закрыла глаза.

Манусевич понес Алексея к шоссе. Он чувствовал, что генетика бьет крупная дрожь. Леша был такой горячий, что Миша чувствовал это даже через мокрую одежду.

«Такая долгая и сильная лихорадка очень вредна для сердца, – думал Миша. – А Леша у нас никогда не отличался богатырским здоровьем».

Ветер подталкивал Манусевича в спину. Он смертельно устал и держался только на честном слове.