419
Шрифт:
— Нельзя задобрить Иисуса парой веточек, заговоренными перышками и завязанным черенком от листика. Я вас уверяю, Иисус — это не другое имя Вонйингхи. Начать с того, что Вонйингхи женщина. Жен-щи-на!
— Но Иисус — это все сущее! Вы сами говорили. — Кое-какие мужчины в конгрегации любили издеваться над священником. Женщинам вежливость не дозволяла его искушать. Бедняжка мистер Методист.
— Нет, — рявкал служитель Господний. — Иисус… Иисус мужчина, как мы с вами.
— А мне вот никто не поклоняется! — кричал кто-то, и в задних рядах смеялись. Смеялись на иджо — священник
— Иисус — человек и Бог. И то и другое разом.
— И женщина тоже?
— Нет! Абсолютно ни в коем случае!
И так далее.
По воскресеньям мать Ннамди шла в церковь и тащила Ннамди с собой, точно пойманную мышь на веревочке. Мистер Методист, колотя кулаком по книжкам, проповедовал по-лагосски — ритм враскачку, синкопы оглушительных воззваний. По-английски он говорил не как полагается у иджо, и порой уследить за его мыслью бывало сложновато. Процеживаешь словесный поток, будто рыбу вылавливаешь. Иджо дальней Дельты говорили как английский король (а теперь королева) еще со времен торговли пальмовым маслом, а этот щекастый лагосский йоруба так уродовал язык, что у них уши в трубочку сворачивались.
— Мы должны вежливо, — пеняла мать Ннамди, когда тот хихикал. — Он стараивается.
Когда-то мистер Методист и сам был закоренелым грешником.
— Прежде заблудший в Лагосе, ныне спасенный! Слеп был, теперь прозрел! [28]
— Подумаешь, в Лагосе заблудился, — сказал кто-то. Новость не произвела на него впечатления. — Лагос-то большой, говорят, больше Портако. В Лагосе каждый дурак заблудится. Тоже мне, подвиг.
Портако — так местные называли Порт-Харкорт. В штатах Дельты он служил образцом всего городского и гигантского.
28
Неточная цитата из христианского гимна Джеймса П. Каррелла и Дэвида С. Клейтона на слова Джона Ньютона «Дивная милость» («Amazing Grace», 1779).
— Но в Лагосе улицы-то прямые, — закричал кто-то. — Эт надо постараться, чтоб там заблудиться. У нас тут табличек нету, даже улиц никаких! Тут заблудиться проще. А в Лагосе — эт вам труд большой. Настоящий подвиг и есть.
— Да ты даже в Портако не бывал — ты-то что смыслишь? — выступил кто-то в задних рядах.
Засим следовала громкая академическая дискуссия о преимуществах ручьев в сравнении с улицами и о том, как лучше осуществлять по этим последним навигацию, и мистер Методист вынужден бывал привлекать их внимание истошными воплями и грохотом кулака по кафедре.
Вонйингхи, пожалуй, равнодушна — а вот мелкие боги не слишком. Мелкие боги — что люди, умноженные на сто: мелочны и ревнивы, угрюмы и жестоки, нежны и добры. Отец Ннамди поклонялся некрупному божеству, лесному ору, что утишает страхи и защищает детей. Соорудил на опушке святилище — жестяная крыша, тщательно выметенный земляной пол.
— Лесные орумо и речные овумо — отражения друг друга, — объяснял отец. — Как в мамином зеркале. Но что подлинно? — Тут он для пущей важности переходил на английский: — Дерево или дерево в воде?
Отец Ннамди редко захаживал в церковь — разве что во искупление ночных возлияний пальмовым вином или неисполненного обещания. Задабривать ему следовало не милосердного Иисуса, а жену.
И
А после первого восхождения деревенские женщины исполняли ритуалы тенебомо — рассеять страхи, успокоить сердца мальчиков, стоящих на пороге мужественности. Мать Ннамди тоже участвовала. У Ннамди после пальмы еще колотилось сердце, мать втирала пальмовое масло ему в икры и бедра, а другие женщины водили медленный хоровод вокруг, обмахивали его пальмовыми листьями и шепотом распевали: «Ты не убоишься, ты больше не убоишься». И с каждым их шагом страх его рассеивался.
А еще мать, когда ей требовалась помощь, тайком просила мужа замолвить словечко перед кое-какими богами — мало ли, вдруг у милосердного Иисуса как раз сейчас дел невпроворот? Если надо было заткнуть рот конкурентке на рынке, заглушить слухи, вылечить чирей, Иисус подставлял другую щеку, и тогда наступала пора побеседовать с орумо. А отец Ннамди всегда помогал, ни слова не сказал поперек. Что, не так разве?
Любовь только усложняет браки. Все запутывает, как рваная сеть, что цепляется за весла и шесты. Лучше уж как-нибудь без нее. Мать Ннамди родилась на другом ручье — там другой диалект; отец Ннамди говорил, у них такая речь, будто рот ямсовым пюре набит. Мать пришла на рынок в деревню Ннамди да так и осталась.
— Когда я встретил твою мать, — говорил отец, — она уже была мне женой, просто сама еще не знала. Мы не встретились. Мы нашлись. Она не пальмовое масло в тот день искала — она искала меня.
Мать Ннамди смеялась, но никогда не возражала.
51
Отец Ннамди острогой бил рыбу на отливе, чинил деревенские генераторы — мог себе позволить и вторую жену завести, но так и не завел. Мать говорила:
— Я его старшая жена, и младшая жена, и любимая жена, и не самая любимая. — И усмехалась эдак тихонько и густо, словно булькала перечная похлебка, томясь в котле на углях, а отец молча, криво улыбался.
Ннамди в жизни не слыхал, чтоб отец смеялся, но едва ли помнит его без улыбки.
И еще отец не танцевал.
Для овумо нередко устраивали праздники. Речных богов, что шныряют в мутных водах и прячутся в быстринах на глубине, надобно развлекать, унимать, пихать в бок, и пускай церковники возмущаются сколько влезет. Вся жизнь деревни зависела от этих праздников. И когда карнавальные танцоры в масках в человеческий рост, с головами рыб и уток, дергано и тряско вышагивали под барабанный пульс, всеми овладевало восторженное безумие. Через глазные прорези в маске Ннамди видел своего дядьку, но дядьки-то уже и не было. Дядьку временно захватила теме.