42-я параллель
Шрифт:
– Слезай и веди, чтоб ее, эту проклятую образину... Веди под уздцы, если не умеешь править, - захлебывался слюною док Бингэм.
Фейни соскочил с козел и довел лошадь до задних ворот фермы; вода протекала ему в рукав от кулака, зажавшего уздечку.
– Добрый вечер, мэм.
Док Бингэм уже вылез из фургона и кланялся выглянувшей из дому маленькой старушке. Он стоял возле нее на крылечке, укрываясь от дождя под навесом.
– Вы, надеюсь, ничего не имеете против, если я на время дождя помещу свой фургон у вас в сарае. У меня там ценный
Старуха утвердительно кивнула головой.
– Это, надо сказать, очень мило с вашей стороны... Ну, Фениан, поставь лошадь в сарай и приходи сюда, да захвати с собой маленький сверток из-под сиденья... Я только что говорил моему юному другу, что я уверен - в этом доме живут добрые самаритяне, которые впустят двух усталых путников.
– Входите, мистер... Вы, должно быть, не прочь погреться у печки и обсохнуть... Входите, мистер... э-э-э?
– Док Бингэм... досточтимый доктор Бингэм, - услышал Фейни голос входившего в дом Бингэма.
Сам он промок до нитки и весь дрожал, когда вошел наконец в кухню со свертком книг под мышкой. Док Бингэм сидел, развалясь всей своей тушей, в качалке против плиты. Возле него на чисто выструганном еловом столе лежал кусок пирога и стояла чашка кофе. В кухне тепло и уютно пахло яблоками, жареной грудинкой и лампой. Старуха, облокотись на кухонный стол, внимательно слушала дока Бингэма. Другая женщина, высокая и тощая, стояла поодаль, уперев в бока красные узловатые руки; ее жидкие рыжеватые волосы были закручены узлом на макушке. Черная с белым кошка, изогнув спину и задрав хвост, терлась в ногах у дока Бингэма.
– Вот Фениан, как раз вовремя, - произнес тот, мурлыкая не хуже кота.
– Я только что говорил... рассказывал милым хозяйкам о содержании нашей интереснейшей и поучительнейшей библиотеки, о благочестивых и вдохновенных шедеврах мировой литературы. Они были так милы по отношению к нам в постигшем нас злоключении, что дело простой справедливости ознакомить их с некоторыми из наших книг.
Высокая женщина мяла в руках передник.
– Страсть люблю книжки читать, - застенчиво проговорила она, - но только нам не до книжек, разве что зимою.
Милостиво улыбаясь, док Бингэм развязал веревку и развернул пакет у себя на коленях. Одна из книжек выскользнула на пол. Фейни узнал "Королеву белых рабынь". Кислая гримаса мелькнула по лицу дока Бингэма. Он проворно наступил ногой на упавшую книжку.
– Ведь это же "Евангельские беседы", мой милый, - сказал он, - а я говорил тебе о "Кратких проповедях на все случаи жизни" доктора Спайкнарда.
Он протянул полуразвернутый пакет Фейни, который поспешно схватил его. Потом док Бингэм нагнулся, медленным плавным движением вытащил книгу из-под подошвы и сунул ее себе в карман.
– Придется мне самому сходить, - еще слаще промурлыкал он.
Как только кухонная дверь захлопнулась за ними, од яростно прорычал прямо в ухо Фейни:
– Под сиденьем, ясно тебе было сказано,
И коленкой он так наподдал Фейни по седалищной части, что зубы у того щелкнули, и он пулей вылетел на дождь.
– Я, честное слово, не нарочно, - заныл Фейни, идя к сараю.
Но док Бингэм уже вернулся на кухню, и голос его уютно журчал, пробиваясь в дождливые сумерки вместе с первым лучом зажженной лампы.
На этот раз Фейни позаботился распаковать сверток прежде, чем нести его в дом. Док Бингэм принял книги, даже не взглянув на Фейни, и тот укрылся за выступ печной трубы. Он стоял там, окутанный парами своего сохнущего платья, и слушал раскатистый голос дока Бингэма. Он был голоден, но никому и в голову не пришло предложить ему кусок пирога.
– О, дорогие друзья мои, как передать мне вам, с какой благодарностью всевышнему находит наконец внимающих ему слушателей одинокий проповедник Евангелия в странствиях своих среди плевел и зол мира сего. Я уверен, что эти маленькие книжки утешат, заинтересуют и вдохновят всякого, кто возьмет на себя труд прочитать их. Я настолько уверен в этом, что всегда вожу с собой несколько лишних экземпляров, которые и распределяю за умеренное вознаграждение. У меня сердце кровью обливается, что я еще не в состоянии раздавать их даром.
– А почем они?
– спросила старуха, и лицо ее внезапно заострилось.
Руки костлявой женщины беспомощно повисли, и она покачала головой.
– Ты не помнишь, Фениан, - спросил док Бингэм, беспечно откидываясь в своей качалке, - не помнишь ли ты, какова была себестоимость этих книжек?
Фейни был обижен. Он не отвечал.
– Поди сюда, Фениан, - медовым голосом позвал его док Бингэм.
– Позволь напомнить тебе слова бессмертного певца:
Смиренье - лестница младого честолюбья,
Пока по ней карабкается вверх,
Свое лицо к ней отрок обращает;
Но лишь сошел с последней он ступени,
Как тотчас же становится к ней задом.
– Ты, должно быть, голоден. На, доешь мой пирог.
– Нет, зачем же. Найдется у нас кусок и для мальчика, - сказала старуха.
– Кажется, десять центов, - выходя из-за трубы, выговорил наконец Фейни.
– Ну, если десять центов, я бы взяла одну, - быстро сказала старуха.
Костлявая женщина хотела что-то сказать, но было уже поздно.
Не успел еще кусок пирога попасть Фениану в рот, а блестящий десятицентовик перейти из старой папиросной коробки с буфета в жилетный карман дока Бингэма, как за окном послышалось звяканье упряжи, и сквозь дождь и мрак мелькнул тусклый свет фонаря.
Старуха вскочила на ноги и с волнением обернулась к тотчас же открывшейся двери. Грубосколоченный седой мужчина с козлиной бородкой, торчавшей на круглом красном лице, вошел в комнату и стал стряхивать воду с отворотов кожана. Худой подросток с выпяченным кадыком на тощей шее, с виду однолеток Фейни, вошел за ним следом.