42-я параллель
Шрифт:
В конце улицы над городом нависал большой холм, весь изрезанный глубокими складками. На другой стороне улицы какой-то молодой человек, с головой ушедший в поднятый воротник короткого просторного пальто, торчал у потушенной витрины скобяной лавки. Маку он показался надежным малым, и он перешел к нему на другой тротуар.
– Слушай, друг, не знаешь, где редакция газеты "Невада уоркмен"?
– А на кой те она?
Они поглядели друг другу в глаза.
– Хочу видеть Фреда Хоффа... Я из Сан-Франциско, помогать по печатной части.
– Красная карточка есть?
Мак вытащил членский билет ИРМ.
– Есть и профсоюзный, если надо.
–
– Чтобы пробраться в город, я им наплел, что я коммивояжер по книжной части. Последние деньги истратил на сигару, чтобы только держать буржуйский тон.
Парень засмеялся.
– Ну ладно, товарищ. Я тебя проведу.
– Да что у вас тут военное положение, что ли?
– спросил Мак, идя за ним по проулку меж двух заросших лопухом лачуг.
– Они согнали к нам в город солдатню со всего штата Невада... Чертовски тебе повезет, если не погонят тебя из города, как говорится, штыком в задницу.
В конце проулка было маленькое, похожее на картонку строение с ярко освещенными окнами. Молодые парни в шахтерских костюмах или комбинезонах заполняли весь конец проулка, сидя на трех выщербленных ступенях.
– Тут что у вас идет, картеж, что ли?
– спросил Мак.
– Это редакция "Невада уоркмен"... Слышь, меня зовут Бен Эванс, я тебя сейчас представлю всей братии... Слушай, вы, ребята, это вот товарищ Мак-Крири... Он к нам из Фриско, наладить печатню.
– Действуй, Мак, - сказал детина футов шести-росту, с виду лесоруб-швед, и так пожал руку, что у Мака кости затрещали.
Фред Хофф в зеленом козырьке сидел за конторкой, заваленной гранками. Он встал и протянул руку.
– Ну, парень, как раз вовремя. В самое пекло. Они засадили у нас печатника, а надо выпускать вот эту листовку.
Мак снял пальто и пошел знакомиться с типографией. Он возился у наборной кассы, когда к нему вошел Фред Хофф и отвел его в угол;
– Видишь, Мак, надо тебе прежде всего объяснить, что здесь у нас происходит... Курьезное, скажу тебе, положение... ЗФГ, как водится, труса празднует. И такая тут заварилась каша. На днях приезжал сюда сам Сэйнт, а этот бездельник Меллени прострелил ему обе руки, и теперь тот отлеживается в госпитале. Для них мы все равно что болячка на шее, потому что мы, понимаешь, внедряем идею революционной солидарности. Мы уже сняли с работы всю ресторанную прислугу и завербовали кое-кого из ребят на рудниках... Так вот теперь АФТ спохватилась, и они снарядили сюда самого прожженного скеба шушукаться с шахтовладельцами в Монтесума-клубе...
– Стой, Фред, не все сразу, - взмолился Мак.
– Ну и на днях у нас маленько постреляли перед баром, за железнодорожной линией, и самому хозяину порядком попало, а двоих ребят засадили за это в тюрьму.
– Да, дела...
– И на той неделе приезжает и выступит у нас Большой Билл Хейвуд... Ну сам видишь, Мак, какие у нас тут дела... Мне вот во что бы то ни стало надо состряпать статью... Ты у нас главный печатник и будешь, как и все мы, получать по семнадцати пятьдесят. Ты случаем статей не писал?
– Нет.
– Вот когда приходится жалеть, что не корпел над тетрадями в школе. Черт, кабы мне да складно писать.
– Знаешь что, будет свободная минута, дай-ка и я размахнусь на статью а вдруг выйдет,
– Ну что же, Билл - тот нам, наверно, чего-нибудь напишет... Он это умеет...
Маку поставили койку тут же, позади машины. Прошла неделя, прежде чем он смог вырваться в гостиницу за своим чемоданом. Над редакцией и типографией
На беленой стене редакции кто-то нарисовал карикатуру: рабочего, помеченного буквами ИРМ, который давал пинка в зад жирному человеку в трубообразном цилиндре, с надписью: "Шахтовладелец". Над рисунком ребята стали выводить слово "солидарность", но готово было только "солида".
Однажды ноябрьским вечером Билл Хейвуд выступал в Союзе горняков. Мак и Фред Хофф пошли, чтобы дать отчет о его выступлении в газете. Среди широкой долины город казался заброшенной, старой свалкой, насквозь продуваемой воющим ветром и хлещущей вьюгой.
В зале было жарко и душно от испарений больших тел, табачной жвачки и грубого сукна, которое годами впитывало запах лачуг, керосиновую копоть, печную гарь, сальный чад и крепкий дух виски. В начале митинга народ беспокойно ерзал, шаркая ногами и отхаркиваясь. Маку тоже было не по себе. В кармане у него лежало письмо Мейси. Он знал его наизусть:
Милый мой Фейни,
случилось именно то, чего я так боялась. Ты знаешь, о чем я говорю, дорогой мой муженек. Идет уже третий месяц, и я так боюсь, и никого нет, кому бы я могла сказать об этом. Милый, приезжай сейчас же. Я умру, если ты не приедешь. Честное слово, умру, и я так тоскую здесь без тебя и так боюсь, что кто-нибудь заметит. И то уж нам придется куда-нибудь уехать, как только мы поженимся, и долго не возвращаться сюда. Если была бы хоть какая-нибудь надежда найти работу, я приехала бы к тебе в Голдфилд. Я думаю, хорошо бы нам уехать в Сан-Диего. У меня там есть друзья, и они говорили, что там чудесно, и там мы бы всем сказали, что давно женаты. Ну пожалуйста, приезжай, мой милый. Я так без тебя тоскую, и так ужасно выносить все одной.
Крестики - это все поцелуи.
Любящая тебя жена, Мейси.
+++++++++++++++
Большой Билл говорил о солидарности и сплоченности перед лицом правящего класса, и Мак в это время думал, как поступил бы сам Большой Билл, окажись у него в такой беде любимая девушка. Большой Билл сказал, что пришло время строить новый мир в скорлупе старого и что рабочие должны быть готовы взять в свои руки промышленность, которую они создавали своим потом и кровью.
Когда он сказал: "Мы стоим за единый большой союз", все уоббли в зале закричали и захлопали. Фред Хофф, хлопая, толкнул Мака:
– Валяй, Мак, чтоб небу стало жарко.
– Эксплуатирующие классы будут бессильны перед солидарностью всего рабочего класса. Солдаты - те же рабочие. Поймут они историческую роль солидарности - и правящий класс не сможет заставить их расстреливать своих братьев. Рабочие должны понять, что каждая мелкая схватка за повышение заработка, за свободу слова, за сносные жизненные условия имеет смысл только как часть большого боя за революцию и кооперативное государство.
Мак забыл о Мейси. К тому времени как Большой Билл кончил говорить, мысли Мака уже забежали вперед, и, собственно, он не слышал конца речи, но он весь пылал и кричал до изнеможения. Он и Фред Хофф кричали, коренастый, скверно пахнувший шахтер-чех рядом с ними хлопал, одноглазый поляк сзади них хлопал, и орава итальянцев хлопала, маленький японец, официант из Монтесума-клуба, хлопал, и саженного роста фермер, который пришел в надежде поглазеть на побоище, тоже хлопал.