42
Шрифт:
ИНТЕРМИНАЦИИ [64]
Ввиду еще более дивных, непостижимых
Ошеломительных
ПРОИСШЕСТВИЙ
Незамедлительно, отбросив страх и оружие,
Как свободные хронограждане
и достопочтенные хроноличности
СТЕКАЙТЕСЬ В ГОРОД ЖЕНЕВУ
Ибо:
Произошедшее не только чудовищно
Но
ПОВТОРЯЕМО И ДАЖЕ УСКОРЯЕМО
Вероятно вплоть до
НАЧАЛА ВСЕХ ДНЕЙ!
Стекайтесь, стремитесь, спешите!
ВООДУШЕВЛЯЙТЕСЬ!
64
От англ. intermination, здесь — предзнаменование.
В Женеве не премините обратиться в почтенную,
по праву заслужившую всяческого уважения,
чрезвычайно достойную врачебную практику
точно таких же докторов Доусон & Митидьери
Доктор Магнус Шпербер
Скрепляет воззвание
Отпечатком большого пальца правой руки
И данной подписью
Коппе, в апреле пятого года 12:47:45
9
Бесстрастность —
— Без оружия? — спрашивает Борис.
Еще ни разу в жизни, и тем более ни разу за пять ложнолет, не дотрагивался он до столь дурацкой и отвратительной вещи, как оружие, вскричал тот. А в Японии время уже однажды останавливалось, в 8 часов 15 минут, то есть четыре часа, восемь дней, пятьдесят пять и пять лет тому назад [65] . Оружие всегда ничтожно.
— А ты? — спрашивает у меня Анна.
Но ее интересует не моя точка зрения на милитаризм. Она не удивилась, что я вооружил Софи Лапьер, превратившись с тех пор в (практикующего) пацифиста. Ей хочется проникнуть глубже, узнать мое кредо, итоги моего личного фанатичного бреда, жестокой лихорадки, отступившей, лишь когда РЫВОК, РАЗРЫВ, ИНТЕРМИНАЦИЯ прогнали меня прочь от моей бывшей мюнхенской квартиры, которую я несколько малодушно очищал от свидетельств и реликтов моего смехотворного прошлого, давно уже не веря, будто Карин вскоре поднимется с той флорентийской кровати (сияющая пустота окна) и спустя несколько страшных дней поедет домой, чтобы увидеть, как я попытался замести там следы.
65
В 8 часов 15 минут 6 августа 1945 г. над городом Хиросима взорвалась первая атомная бомба. Вторая — над городом Нагасаки 9 августа в 11 часов 02 минуты.
— Возможно, чьи-то действия в Женеве даже не имеют никакого значения, возможно, уже давно произошло нечто другое, — пробую объяснить я. — И теперь будущего вокруг — видимо-невидимо, хотя оно и правда пока не видимо.
— Что? Что ты имеешь в виду?
Она же верит в драконову кровь, я опять об этом забыл. В АТОМ без маленьких зеленых человечков. В аварию, в сложнейшее, абсолютно непредсказуемое нарушение исполинской машины, из порванной артерии которой хлынула невидимая, неосязаемая (чистейший газ личного времени)дельфийская кровь, окутавшая нас сферой, на поверхности Пункта № 8 разделившейся на монадологические единичные шарики. Мы защищены от всеобщего окоченения, от перманентных заморозков в самой глубине мельчайшей доли секунды, законсервировавшей мир.
На правах истинного, пусть и дилетантского фанатика я заявляю, что не верю ПОДЛОЖКЕ, ибо она не является моим миром, миром, некогда зависевшим от наших дел и поступков. У меня физическая аргументация — которая выглядит столь уместной и скромной, как если бы между ног моих болтался слоновий хобот, — я апеллирую к нутряному и даже более глубинному БЕСПОКОЙСТВУ Вселенной, к ее основополагающему нежеланию останавливаться, к ее гипернервозной структуре, норовистой, как дикая лошадь, и плетущей бесконечные интриги, которая умудряется даже из вакуума производить все новые, крохотные и умом непостигаемые частички и опять, из статистической необходимости, уничтожать их. Чем пристальнее мы вглядываемся, тем подвижнее и пестрее становится субстанция. Стрела Зенона и не замерла, и не летит, но подрагивает, никогда не замирая в бурлении квантовой пены. Все всегда в движении, и стоп-кадра, ПОДЛОЖКИ, по которой мы из года в год якобы плутаем, попросту не существует, по крайней мере, не в том смысле, как существовал бы действительный остановленный мир.
Мы устроились на ночлег там же, в Коппе, распластавшись релятивистскими папиросными бумажками. Последний ночлег перед вратами Женевы, где ждут экс-ЦЕРНисты, экс-клан Тийе, хронопатические экс-журналисты. Спим в разных домах, как того требует ПАН. Ночью никакого деления, никакого почкования. Метод суккуба — термин, придуманный для активных действий женщины-зомби. Ни Анны, ни запоминающихся сновидений. Мне не нужны вопросы и ответы. Это приятная сторона фанатизма: не надо менять свое мнение.
ПОДЛОЖКА, которой быть не может, сверкает из каждой щели, сдается мне, еще светлей, чем когда бы то ни было. Скудный завтрак. Отправляемся в путь в семь часов (по времени зомби). До Женевы два часа ходу. Мы сейчас находимся на одинаковом расстоянии и до центра города, и до ЦЕРНа, а Пункт № 8 расположен еще ближе, за замком Вольтера, маркированный в воздухе самолетами над взлетными полосами Куантрена (у меня по-прежнему вызывает тошноту мысль, что можно быть заключенным в такой парящей, залипшей в Нигде клетке). Но наша цель — Женева, мы все еще доверяем Шперберу. Даже если он превратился в футбольную команду. Борис и Анна в белом, очевидно готовясь к причастию или же выставляя напоказ свою невинность. Мы с Куботой выбрали черный цвет (футболки и уродливые футбольные шорты), независимо друг от друга, так что получилось забавно. Королева, ее слон и два жеребчика. Ни одна фигура в шахматах не ходит по фатально совершенной траектории — по кругу, который глубоко и органично связан с игрой как таковой. Сейчас, когда мы его замыкаем, почти пересекая точку, в которой пять лет тому назад все кончилось и началась наша сумасшедшая искусственная жизнь, нам кажется, будто мы можем ее почувствовать, где-то глубоко внутри себя, при помощи легкоуязвимых детекторов наших внутренних органов. Сто и сто пятьдесят метров под мягкой волной холмов, вздымающейся на востоке, в известковом панцире массивного подземного скелета проходит туннель ЛЭП с километровыми трубами, магнитами величиной с грузовик, вычислительными залами, гладкими бечевниками, где остановились задумчивые техники и маленькие электротележки, на которых приклеенные
66
Вимп (WIMP — Weakly Interacting Massive Particle, англ.) — обозначение слабовзаимодействующих массивных частиц, из которых предположительно состоит темная материя.
Вот быть бы фотоном, вообразил себе однажды некий юноша на швейцарских озерах, тогда время превратилось бы в ничто и в нигде, тогда с самого Большого Взрыва с тобой ничего бы не случилось, и ты был бы там же, где всегда, на самом краю, на передовом фронте всегда взрывающегося бытия. Тогда исчезнет будущее, прошлое. Пространство, каждый образ.
Но нам нет до этого дела. Мы-то остались здесь. Пусть нас чуть выбило из круговой орбиты, но не из времени, наше тело все так же неумолимо падает в его разверстую пасть, без циклического утешения, без уютного, привычного и повторяющегося узора, что мелькает на стенах колодца, в котором ты летишь: осень, зима, весна. Круговорот, года, праздники, свежая, знойно сухая, увядшая листва, трава, которая проклевывается, порой за один-единственный, возомнивший себя апрелем, моросящий январский день, хотя и напоминала прежде о грядущем облысении, но дарила справедливую иллюзию, будто возможно жить снова и снова, вернуться, вновь умереть и воскреснуть в согласии с путем Солнца. Жизнь — это цикл, а в противном случае она оказывается в чрезвычайной, в смертельной опасности. Словно замерзает дыхание или суета целого города. Мы видели убитый Париж. Закованный в кандалы Мадрид. Амстердам без сознания. Рим в коматозной агонии. Видели, но головы не теряли, а порой даже не чувствовали ни страха, ни отчаяния. Однако высокомерная, тесная, ханжеекая маленькая Женева с ее ксенофобской интернациональностью и светской провинциальностью значит для нас нечто большее. Она приближается к нам огромным белым морским пауком. Лодочные причалы и набережные — это челюсти и раскинутые клешни, а стягивающие устье реки мосты — каналы пищеварительного тракта, куда мы вступаем, того не понимая. Стекайтесь, стремитесь, спешите. Воодушевляйтесь. Ибо грозит, манит, грохочет с небес НАЧАЛО ВСЕХ ДНЕЙ.
Как будто узнаёшь лица пешеходов на набережной Вильсон. Никто не взорван, не размножен в футбольную команду. Никаких извращенных или смешных инсталляций. Местные жители умеют владеть собой. На той стороне озера застывшая в воздухе высоченная струя фонтана Жет д'О. Изгородь из шиповника выдержала и там, и на набережной Монблан. Здесь люди нам на самом деле знакомы, ведь мы так часто проходили мимо их окаменевших душ. Впечатление, будто нас ждали. Безоружных? Побережем-ка нервы. Очевидно, фанатичный фатализм Куботы успокаивающе подействовал на белую парочку; по крайней мере, их руки пусты и не поглаживают боковые карманы рюкзаков. Я вошел в Женеву точно таким же, каким покинул ее два с половиной года назад. Не каждый может этим похвастаться. Возможно, в нашем случае это несколько преждевременное утверждение, но справедливое на 99,999999%. Хотя здесь, разумеется, все изменилось на три секунды. Внушаешь себе, что это читается на том или ином лице, особенно у симпатичных женщин в шляпках и без оных. Поскольку наручные часы болванчиков ни на что не годятся даже перед лицом коронованного РОЛЕКСом здания или около мастерской ПАТЕК ФИЛИПП в наиблагороднейшем районе (да кто точно ставит себе время!), мы проводим выборочную проверку телевизионных экранов: семь раз искаженная мультипликационной болью кошачья морда, десять раз вновь опустивший глаза швейцарский зарубежный корреспондент с другой планеты Флорида. Женеве, похоже, стукнули молотком по хвосту, как и всем другим городам. Никаких беспорядков в уличных кафе. Никаких полупроглоченных черными дырами прохожих. Два-три человека сидят с озадаченными лицами на мощеном тротуаре, по виду отнюдь не клошары, а классические подправленные болванчики (ПБ), хроносферно увечные и опрокинутые, которым впоследствии придали более или менее удобные позы (ровно поставить их вновь невозможно). Тем не менее мы что-то чуем, наверное, именно из-за недостатка пищи для глаз. Остров Руссо. Любой зомби интуитивно направится в первую очередь туда, к нашему конференц-отелю, чтобы также интуитивно отшатнуться от него. Перед отелем «Берж» нахлынули воспоминания, мне хочется увидеть графиню, мою первую любвеобильную жертву с бесчисленными кольцами. На мосту Берж не видно палки с синей перчаткой. И все же Борис с Анной отказываются идти на остров Руссо. Мы уже хотим было повернуть, как в глаза наконец-то бросается установленный на тротуаре плакат. На нем — увеличенная листовка Шпербера. А сверху, как две ладони, две доски с цифрами, как будто нам, хронофигуристам, кто-то выставил оценки за артистизм: 3 и 7. Под ними, на плакате, от руки подписано: «Вы посетитель номер:__».
10
Мечты Куботы о баре «Новая черепаха» вряд ли сбудутся. Теперь не бывает многочисленных людских сборищ в заранее намеченных и перегруженных воспоминаниями местах. Никто не ходит на остров Руссо и даже не представляет себе возможности большой встречи одноклассников, по образцу хилтоновской когда-то в начале безвременья. Но настроение у всех невероятное. Уверенное. Позитивное. Заразительное. Все позиции сданы. Остатки клана Тийе очистили виллу в парке О-Вив, ЦЕРНисты не обитают больше в роскошном особняке в парке Муанье. Ни единый человек не бывает на левом берегу Роны, в Старом городе, и никто не уходит на север дальше железнодорожных путей около вокзала Корнавен. Все, каждый мужчина, каждая женщина, эльфята и зомби-подростки населяют район озерного берега, кварталы Сан-Жерве и Паки. Обычно все встречаются на набережных, где и квартируют — непринужденно, быстро, безо всякого плана меняя комнаты — в отелях «Хилтон», «Берж», «Пэ», «Ришмон» или у частных хозяев с привлекательными апартаментами и органами.