42
Шрифт:
Нам нет смысла вести себя разумно — если не брать в расчет событие, две недели тому назад выбившее нас из колеи, из рутины наших потерянных лет. Хотя на самом деле не было ни грома, ни молнии. Ничего не обрушилось. Даже не вздрогнуло. Я шел по многолюдной мюнхенской
Мариенплац [7] . Два шага. Чтобы понять, подумайте о только что промелькнувших секундах. Спокойный вздох. Два удара пульса. Для большого сердца — один. Аккорд уличного музыканта. Прохожий навстречу — и уже разминулись. Мимолетное равнодушное движение вдалеке. Вдумайтесь в нашу жизнь и поймете: большего и не надо, чтобы перевернуть наш мир вверх дном, чтобы разорвать нас на части. Словно бомба взорвалась над нами. Опять как вначале. Снова мы — тени, черные полуденные птицы в погоне за светом, узники одного взмаха ресниц. 12:47. Прошел десятый день.
7
Мариенплац (площадь Девы Марии) — центральная площадь Мюнхена.
ФАЗА ПЕРВАЯ: ШОК
1
Мой путь лежит через Люцерн, Интерлакен, Шпиц, Лозанну. До Женевы я должен добраться недели за
8
ЦЕРН, Европейский центр ядерных исследований (CERN, Conseil Europeen pour la Recherche Nucleaire, фр.) — крупнейшая в мире международная лаборатория физики высоких энергий, часто называемая «ООН научного мира». Здания ЦЕРНа расположены около Женевы, а ускорители и детекторы — под землей, на территории Швейцарии и Франции.
9
Большой электрон-позитронный ускоритель, ЛЭП (LER Large Electron-Positron Collider, англ.) — ускоритель заряженных частиц на встречных пучках, кольцо периметром ок. 27 км. Работал с 1989-го по 2000 г., в настоящее время вместо него в том же туннеле строится Большой адронный коллайдер. На ЛЭП существовали четыре детектора (эксперимента): ЛЗ (L3), АЛЕФ (ALEPH, Apparatus for LEP Physics), ОПАЛ (OPAL, Omni Purpose Apparatus at LEP) и ДЕЛФИ (DELPHI, Detector for Lepton, Photon and Hadron Identification).
10
«Мне нечего декларировать!» (фр.)
Однако все еще есть свет. Тем или иным нелепым образом. Тогда этот же свет, налитый августовской ленью, лежал на полях Сен-Жени. Мы еще ехали, еще не ведали, что скоро он станет тяжелей гранита. Передо мною колышутся светлые волосы Анны, перекинутые через спинку сиденья, точно искрящиеся на солнце ниточки дождя. Если бы не десяток коллег вокруг, я имел бы право настаивать, что мы образуем пару хотя бы в силу профессионального родства: она, пресс-фотограф, и я, журналист, вскоре — обладатель одной из самых бесполезных профессий на свете. Рядом с Анной — ее счастливый муж Борис, наклонившийся влево, в проход, чтобы не пропустить ни одной шутки физика Хэрриета и австралийского журналиста Стюарта Миллера, веселившихся, как мальчишки на школьной экскурсии. Мне совершенно не хотелось их слушать. И все же я до сих пор помню: тот факт, что американцы и японцы всякий раз появлялись группами по три человека и после каждой остановки опять-таки по трое усаживались в разные автобусы, Миллер представлял вариацией гипотезы Паули [11] . Попутчики хихикали. Клевали носом. Опять хихикали. До Пункта № 8 мы уже успели трижды побывать под землей. Возбужденно-игривое настроение, охватившее нас после погружений к детекторам, специалист по горному делу наверняка объяснил бы изменением давления на растворенные в нашей крови газы.
11
В 1930 г. австрийский физик Вольфганг Паули (1900-1958) предположил, что согласно закону сохранения энергии при бета-распаде нейтрона кроме протона и электрона должна испускаться еще некая третья частица, которая была открыта позднее и названа нейтрино.
«Детектор есть детектор есть детектор». Заголовок эпигонской передовицы из «Бюллетеня Шпербера». Но чудовищные размеры и роковой полдень нашей встречи навсегда отметили детекторы печатью подозрения, и потому наша фантазия вновь и вновь скользит вниз по шахтам мимо влипших в подземный воздух лифтовых кабин до туннеля электрон-позитронного ускорителя. И в памяти всплывает ЛЗ в мерцающих латах из 10 000 зеркальных висмутовых пластин, прибывших из Китая. АЛЕФ на глубине 150 метров под деревенькой Эшневё в поперечном разрезе предстал фантастической театральной декорацией: гигантская круглая эмблема некой межгалактической империи, закутанная в 80 000 металлических оберток и окруженная смертельным космическим холодом сверхпроводящей оболочки. «Больше всего мне нравится цвет», — сказала Анна, когда нам представили ОПАЛ. В тот момент мы находились глубоко-глубоко под какой-то сонной проселочной дорогой, рассматривали сине-голубой барабан, цветом похожий на облицованный плиткой бассейн. Барабан был столь огромен, что сквозь него запросто проехал бы поезд метро, если бы путь ему не преграждали 12 000 свинцовых пластин, «расположенных весьма тщательно», как отметил Йорг Рулов.
2
Белая птица парит передо мной примерно на уровне груди. Она неподвижна, будто вплавлена в медовый воздух, который пересекают тонкие тени ветвей, словно мраморные прожилки. Перехватывает дыхание, ибо моментально осознаешь: в мире стряслось немыслимое, о чем раньше и подумать было невозможно, и как громом поражает догадка: чтобы выжить, надо застыть. Было время, мы завидовали спящим красавицам и красавцам (все лучше, чем панические дыхательные рефлексы). Чайка спокойно летит мне прямо в грудь. Мне уже давно наскучили эффектные фокусы такого рода. Но сегодня я взволнованно выбрасываю вперед руку, как некогда мадам Дену, рыжеволосая шестидесятилетняя дама со звенящими золотыми браслетами, моя соседка в ЦЕРНовском автобусе на подъезде к Пункту № 8. Недавний покой и почтенная эквилибристика распахнутых крыл мгновенно сменились визгливым взрывом всклокоченных
Пункт № 8, Матеньен. Прошли годы нашей единственной секунды — но вот она, точка невозвращения. Единственный шанс. Наихудшая из возможных ошибок. Пока еще мадам Дену не поймала свою птицу, пока еще второй ЦЕРНовский автобус катится по бетонированной дорожке. Я столь часто возвращался туда в воспоминаниях, что это место знакомо мне так же хорошо, как наша с Карин улица. Широкая автостоянка, большие, похожие на ангары здания, высокие заборы, все серое и отталкивающе военное. Два черных лимузина для Тийе и его свиты, тоже черные штатские машины охраны, мотоциклы полицейского эскорта с солнечными бликами на хроме. Бентам из Глазго пасует камешком Хэрриету, который не сразу распознает вид спорта. Марсель, девятилетний сын Тийе, ожесточенно роется в карманах шорт, а его старшая сестра Ирен уже спустилась в шахту. Мы пока ждем, чайка мадам Дену еще парит высоко над нами, ей видны взлетные полосы аэропорта Куантрен или, по крайней мере, несколько ангаров Пункта № 8 — например, гигантский серый кубик «Лего» с пятью трубами справа от парковки и непропорционально разросшийся цилиндрический замок слева, с прорезью на крыше и непомерным иллюминатором почти во всю торцевую стену, а под ним в недрах земли нас ожидает ДЕЛФИ, которому и посвящен наш последний визит перед обедом (последняя поездка, последний вздох). «Детектор есть детектор». Шпербер направляется к стеклянным дверям, вытирая шею красным платком, похожим на вырванный орган. В вельветовых штанах и клетчатой рубашке, на голову выше окружающих его физиков, журналистов, представителей «группы ДЕЛФИ», он кажется незваным гостем на свадебной вечеринке, которая, в свою очередь, заплутала на бетонной площадке для военных учений. Хочется выставить себя в воспоминаниях дураком. Чтобы сопротивляться панике, липнущей к последним взглядам. Нам было скучно. Вместе с Анной и Борисом мы вроде бы передумали спускаться. Да и Шпербер признавался потом, что якобы хотел улизнуть, так как с прибытием «вельможи», Тийе, стало ясно, что главной темой будут деньги, которые ЦЕРН (Общество Цинизма, Ереси, Рвения и Неистовства) хочет выцыганить у общественности для расширения проекта.
В лифте помещалось не более одиннадцати человек. Чтобы опустить всех нас в пещеру к ДЕЛФИ, на 105 метров в глубь юрской породы, требовалось шесть пятидесятисекундных поездок. Йорг Рулов протягивает металлическую шкатулку, в которую посетители обычно сдают часы, опасаясь вредного воздействия восьмидесятитонного магнита ДЕЛФИ. К моим тогдашним часам (я давно уже ношу модели в сотни и тысячи раз дороже), примостившимся поверх «Ролекса» между двух японских хронометров, юркнули часики с белым кожаным ремешком, еще хранящим тепло Анны, поверх них с запястья мадам Дену сползла грациозная золотая гусеница — овальный циферблат знатокам вроде нас сразу выдает женевского мастера начала XX века, — затем свалилась безобразная бойскаутская электроника (11:25), и все это увенчали шперберовские карманные часы с серебряной цепочкой. Римский математик Берини рассказывал потом, что процесс сдачи и раздачи часов напомнил ему о способе подсчета убитых в древности. Перед началом сражения каждый воин клал камень в определенную кучу. Так и видишь, как дрожащие, окровавленные, пыльные руки легионеров расхватывают эти камни вечером после бойни. Наши руки.
3
Когда, вернувшись от ДЕЛФИ, я забрал свой знак отличия живых от мертвых, в ящичке оставалось около дюжины часов. Сквозь черные заросли на лице Рулов улыбнулся мне, потому что я пропустил всех вперед на выходе из лифта. Потом он вошел обратно в кабину и уехал в ад. Мой взгляд, незаинтересованно скользнувший по табло лифта, так же необъясним, как если бы я равнодушно наблюдал за обратным отсчетом (единственно реальной) часовой бомбы. Я шел позади Берини, и его спина поначалу заслоняла от меня бетонную площадку. Если бы Тийе не присоединился к нашему спуску к ДЕЛФИ, «Перечень Шпербера» оказался бы короче примерно на пятнадцать человек. Помимо упоительных телохранителей Мёллера и Торгау, надменной супруги Катарины, детей, двух референтов и переводчицы, к нам примкнули еще несколько журналистов. Да и Мендекер вряд ли взялся бы сам вести экскурсию.
12 часов 45 минут. Вокруг пяти ангаров Пункта № 8 и раньше стояла тишина. На большой доске в аудитории главного здания ЦЕРНа Мендекер нарисует для нас план. С растрепанными волосами, бледным лицом и без галстука, он будет так нервничать, что сломает несколько кусков мела, пытаясь объяснить свой взгляд на происходящее. На произошедшее. По всей вероятности, судьбоносную роль сыграло наше присутствие в определенном месте в решающую секунду. Можно представить, будто невидимая оболочка накрыла здание над шахтой ДЕЛФИ и часть парковки, не доходя до колеса первого полицейского мотоцикла, но включая в себя вытянутую руку мадам Дену. Охватывая передних членов нашей группы, она сужалась к западу, как если бы огромный пузырь выплыл из шахты лифта, из гигантского барабана детектора, из юрских пород. Берини и я — две меловые черточки по заслугам обозначают то, что от нас осталось, — могут доказать, что электронное табло лифта в 12:46 еще работало. Вероятно, кабина лифта сыграла роль отрывной кромки или же сопла. «Выходит, мы всего-навсего отрыжка времени!» — вскрикнет Шпербер, сидящий через три стула справа от меня. Примерно так он озаглавит одну из первых заметок своего «Бюллетеня», то есть, разумеется, по-латыни — «Flatus Temporis».
Сияние августовского солнца на широкой бетонированной площадке — такое легчайшее, невесомое, что кажется, порыв ветра может сдуть его прочь. За время нашего подземного визита снаружи натянули тенты. Работники службы кейтеринга расставили закуски, бутылки с просекко и минеральной водой. Мы ждали краткой речи Мендекера (в данную секунду — самого важного представителя ЦЕРНа на Пункте № 8). Последние десять человек должны были вот-вот выйти из лифта. 12 часов 47 минут. Мгновенно умолкли все разговоры. Мадам Дену сомнамбулически медленно проходит перед тасующим бумажки Мендекером, увлекая за собой обращенные на него взгляды, к висящему в воздухе белому макету чайки в натуральную величину — оригинальной, хотя и не очень-то осмысленной выдумке кейтеринговой фирмы, наказавшей двум молоденьким официанткам,