500
Шрифт:
Радо приехал через полчаса — причем передвигался он свободно, открыто и слишком смело для человека, прячущегося от военного трибунала. Он пощелкал пальцами, прорычал что-то по-сербски — так мне, во всяком случае, показалось, — после чего Алекс поставил меня на ноги.
— С твоей стороны очень смело было прийти сюда, чтобы принять наказание как мужчина, — сказал Радо. — Мне, конечно, немного жаль, что я не получил возможности позабавиться с одной черноволосой малышкой, но ты поступаешь по чести.
— Ты хочешь отомстить? — спросил я.
— Разве это не логично? —
— Я помогу тебе это осуществить.
— Этот танец мы уже отплясали, — сказал Радо и сам умилился ввернутому им обороту. — Дай-ка я попробую угадать. «Вы взяли не того парня», — произнес он с интонацией киношного копа.
— Это единственная причина, почему я пришел сюда безоружным. Сам подумай.
Радо подступил ко мне вплотную и приблизил лицо так, будто собирался меня облобызать. Посмотрел в глаза, затем спокойно положил руку мне на голову и с неожиданной силой, резко шибанул меня обо что-то — возможно, о каминную полку, — отчего я тут же вырубился.
Лучше б я в себя не приходил! Когда я очнулся, запястья по-прежнему были связаны за спиной, только теперь стягивавшие их веревки были перекинуты через крюк в потолке. После удара головой я все вокруг видел размытым, словно под водой. И от этого мне особенно трудно было сохранять равновесие. Я стоял на цыпочках на бортике какого-то небольшого ящика. Стоило спуститься ниже, и веревки натягивались, выворачивая мне плечи. Одно и так болело после стычки с Маркусом в музее. Всякий раз, как я терял равновесие, веревки дергали мне руки назад, выкручивая их из лопаток.
Алекс держал другой конец веревки и периодически ее подергивал, даже когда мне и так удавалось балансировать на ящике.
— Палестинское подвешивание, — с неизменной любезностью пояснил Радо, — она же дыба. Так Макиавелли подвешивали за его заговор против Медичи. А в тюрьме «Ханой Хилтон» это называлось «веревками» — думаю, именно с их помощью северные вьетнамцы лишили сенатора Маккейна возможности в полной мере работать руками.
Хуже пытки может быть только пытка с тягомотным выкручиванием рук. Как только мне удавалось соскользнуть в полубессознательное состояние и унестись в какое-нибудь чудесное местечко — где тихим студеным воскресным утром я спал, прижавшись к теплой попке Энни, — Радо врывался в мое видение с очередным доказательством своей широкой эрудиции.
К счастью, еще в больнице мне, чтобы облегчить страдания от ожогов, выдали какое-то сильнодействующее высокооктановое обезболивающее, и, уходя, я свистнул немного с собой. Без них я бы точно признался во всем, чего не совершал, и Радо бы меня прикончил. А так я просто чувствовал мучительную боль, когда у меня в плечах рвались мышцы с сухожилиями и кости вывихивались из суставов.
— Отличная работа, никаких следов, — прокомментировал Радо, — и притом почти парализует руки, надолго лишая их чувствительности.
Я даже почувствовал облегчение, когда он заткнулся, обходя меня сзади.
— Тебе нужен Генри, — выдавил я. — А Генри охотится за мной.
На сей
— То, что ты говоришь, не лишено смысла, — покивал Радо. — Но, как ты понимаешь, это требует подтверждения. Простое доверие, знаешь ли, не в моем стиле.
Холодным кончиком ножа он коснулся меня где-то в паре дюймов над пупком, наколол кожу.
— Ты слыхал о моем пристрастии к сердцам? — спросил он как бы невзначай.
— Да.
— Через грудную клетку к нему так просто не подберешься. — И он врезал в меня кулаком, точно в пустотелую дверь. — А вот если использовать метод подмечевидной перикардиотомии, как это называют медики, то можно в течение всего опыта держать жертву в сознании.
— Я предлагаю сделку, — выдохнул я. — Мы можем друг другу помочь.
— Посмотрим, — пожал плечами Радо и вогнал в меня нож.
Кожа возле лезвия мигом разошлась. Когда он натянул плоть двумя пальцами другой руки, нож оставил за собой аккуратно разрезанные края.
С Радо я провел долгую ночку. И это было лишь начало.
На следующий день, сияющим весенним утром, Радо и его исполнительные любимцы-сподручные подбросили меня до Калорамы, к особняку «Группы Дэвиса» на свидание с Генри. Кажется, именно с этого момента я и начал свою историю. Сердце, кстати, осталось при мне. Когда они высадили меня на улице, Алекс грозно качнул блеснувшим на солнце «зиг-зауэром». А на тот случай, если ствола мне недостаточно, Радо на заднем сиденье многозначительно утер салфеткой рот, якобы еще облизываясь по моему сердцу, — дескать, помни, парень, какова в игре ставка.
За углом они ждали, пока я дотащу свое израненное тело до конторы. «Группа Дэвиса» была закрыта по случаю выходных, и в здании был только Дэвис со своей «хунтой» — группой распределенных по всему особняку охранников, которых добропорядочный народ ни за что бы не увидел.
Маркус встретил меня у самого входа — со щербиной во рту в том месте, где приложил его мой отец. Я спрятал злорадную ухмылку. Он провел меня через пост охраны и заинтересованно оглядел, когда металлодетектор запикал возле моей груди. Меня обыскали, потом раздели, ища оружие и прослушку. Генри был слишком умен, чтобы подпустить к себе хоть какой ствол или электронный «жучок».
Обыскав карманы, Маркус выудил у меня два комплекта фальшивых корочек и нечто, о чем я и не догадывался: аккуратно сложенные чертежи дома, которые отец — до конца ловкий на руку парень — в больнице незаметно подсунул мне в карман.
Когда я снял рубашку, передернуло даже бывалого Маркуса. Под ней оказался разрез в четыре дюйма длиной, со сморщенной стальными скобками кожей. В «Белом орле» Радо не полез глубоко своим филейным ножиком, так что кровотечение быстро прекратилось после того, как серб взял то, что случилось под рукой, — а именно надежный свинглайновский степлер — и «сшил» края раны.